Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Это соединение двух людей было сказкой (ein Märchen), в которой, благодаря основополагающему настрою протагонистов — а именно их любви, — уже не воспринималось как нарушение законов разума и справедливости, возвышенного и прекрасного, то обстоятельство, что они, посредством чуда таинственных реальностей, которые не являются атрибутами их экзистенции, одерживают победу: как неуязвимость, как неувядающая юность, как шапки-невидимки, как спрятанные внезапно найденные сокровища — мечи, щиты, панцири, дарующие неуязвимость.

Я не могу, читая это, не думать о «Реке без берегов».

Здесь сказано, что система понятий Перрудьи терпит кораблекрушение, как потерпел крушение деревянный корабль. Потому что Перрудья, как читатель и как человек, может не сочувствовать этим мальчикам-убийцам. Они действительно совершили страшное преступление, после которого не могут жить дальше. Выделяет этот случай из всех других, более или менее ему подобных, то обстоятельство, что перед смертью двое мальчиков в своем отчаянии и одиночестве вдруг ощущают близость, любовь друг к другу (так, во всяком случае, истолковывает их поведение Перрудья). Другой мальчик (из статьи Янна о молодежи) — тот, кого избивал отец, который был юнгой на паруснике, а потом задушил первую встречную девушку, потому что «не научился обращаться даже с самим собой», — напоминает Альфреда Тутайна, одного из главных героев «Реки без берегов». Причем в этом случае, похоже, Янн ощущал и свою личную вину, потому что он этого мальчика знал, но не попытался ему помочь. Фраза, сказанная о Перрудье: «Он запутался в перекрестном допросе», — тоже отсылает к главной теме «Реки без берегов»: попытке Хорна разобраться с собой, оправдать себя неизвестно перед каким судом.

Николай, персонаж «Эпилога», тоже вспоминает о «суде» — в связи со своим неудавшимся самоубийством, с мыслями о собственной слабости и о неких «проклятых», к числу которых вполне можно было бы отнести и двух убивших друг друга мальчиков (Янн, Река без берегов IV, с. 209–211; курсив мой. — Т. Б.):

О да, мы оба [=Николай и Аякс, с которым сын Хорна недавно познакомился. — Т. Б.] принадлежим к большому сообществу тех, чьи возражения считаются несущественными. Нам позволяют говорить. Нас слушают и далее начинают вести протокол. Но потом позволяют, чтобы все записанное сгнило, как и мы сами. Мы всегда стоим перед Законом; но он от нас ничего не требует; он — лишь кажимость. <…> Существует лишь немного людей, которые постоянно, даже в свои благонравные часы, относятся к числу проклятых, к тем, кто непрерывно проявляет неспособность выстаивать перед Законом. Такие больше не оправдывают себя, они не предпринимают попыток скорректировать свое чувство. Они наслаждаются редкостной свободой проклятых, которые умирают здесь, не вызывая никакого сострадания. Которые разделяют участь лошади и быка, участь всех животных. Я, к сожалению, очень отдалился от них. Попытка самоубийства, даже если она была совершенной ложью, насильственно толкнула меня обратно, к благонравию.

Слова Николая, выделенные курсивом, по сути, перефразируют притчу «Перед Законом» Франца Кафки. Или даже — весь роман «Процесс»…

Все это заставляет меня пересмотреть мое понимание новеллы Янна «Свинцовая ночь», опубликованной в 1956 году (то есть уже после того, как работа над «Эпилогом» была фактически прекращена). Новеллу принято интерпретировать так, что рассказчик, Матье, встречает во сне свое второе «я»: себя, каким он был в пятнадцать лет. Мне всегда было не очень понятно, почему это второе «я», Андерс, заставляет рассказчика убить его, причем таким страшным способом. Теперь я вижу, что подробности этого убийства воспроизводят (приблизительно) сцену смерти двух последних мальчиков в новелле Матисена и в романе Янна «Перрудья».

Вот как об этом рассказывается в «Перрудье» (Jahnn, Perrudja, S. 66–67; курсив мой. — Т. Б.);

«Нет. ты должен меня убить. Не хочу больше жить». Он схватил руку другого и рванул ее к своей шее. Теплая струя крови брызнула в лицо младшему и залепила ему глаза. Он хотел подняться, но ударился головой о скалу и упал навзничь на тело умирающего. Он не решился оставаться впредь в одиночестве. «Он меня ждет. Мой друг». И нож воткнулся в голую шею последнего.

А вот как заканчивается «Свинцовая ночь» (Янн, Это настигнет каждого, с. 110–111,114-115; курсив здесь и далее во всех цитатах мой; курсив, имеющийся в русских изданиях Янна, не воспроизводится. — Т. Б.):

Потом Матье ощутил рывок. И перестал видеть что-либо. Он падал вперед, и сперва его свободная рука ухватилась за пустоту; но потом он нашел опору — и этой опорой, которую он так нежданно получил, стало тело мальчика, оказавшееся где-то под ним. <…>

И тотчас — как если бы наступление темноты было тем знаком, которого Андерс ждал, мальчик принудил сжимаемую им руку нанести удар вниз, в него самого. <…>

Рука попалась в плен. Она теперь во внутреннем пространстве человека — мальчика, которого он, Матье, любит. Она уподобилась руке убийцы. <…>

Потом он [=Матье] упал. Он почувствовал, что опрокидывается назад. Но неотвратимое падение замедлилось: сила гравитации как будто не действовала. Между тем Матье понимал: вовсе не закон притяжения превратился в свою противоположность; просто его, падающего, кто-то подхватил. Тот, кто отвернулся от него, когда он ступил в этот город, теперь снова был здесь.

Похоже, что этот мальчик, Андерс, — что-то вроде привидения или сновидческий образ (реально жившего прежде человека). Во всяком случае, он говорит о себе (там же, с. 98):

Если я — это возвращение вас самих, каким вы были в пятнадцать или шестнадцать лет, — то есть нечто, сохранившееся с тех пор, ваше внешнее и внутреннее подобие… замурованное в вас давнишнее бытие, ключ к вашим важнейшим переживаниям, которые вовсе не улетучились (в отличие от сладенького дерьма многих других дней, сделавшихся для вас безразличными); если я и есть эта тень, которая издали вас преследовала, подкарауливала, в конце концов намеренно попалась вам на глаза… и теперь вторгается в вас, снова став образом и плотью… вашим лучшим другом, единственным, тоже однажды сюда заброшенным, но наделенным особой стойкостью: тогда вы знаете мою рану!

Мальчик этот, как он намекает, — мертвый (там же, с. 98):

— Почему твоя постель устроена в полу? — спросил он [=Матье].

— Почему людей укладывают под дерном, когда они перестают двигаться и обнаруживают признаки разложения, неприятные для других? — в свою очередь спросил мальчик с болью в голосе.

Если этот мальчик — действительно персонаж новеллы Матисе-на, это объяснило бы некоторые странности текста Янна. Например, в «Свинцовой ночи» о городе, где Матье