Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Вот багровый диск солнца одним своим краешком уже коснулся моря. Часть морской вышки и край утёса так сильно освещены, что в розоватых сумерках не похожи на себя. Как будто там, в море, воздвигли фантастический дворец, в котором живут те самые русалки, о которых говорил Арон. А зелёный утёс слева, тот, что врезался в море, принял ещё более таинственный вид, чем обычно: от него не хочется отрывать глаз. Оттуда опять слышна нежная музыка, она будто убаюкивает деревья, камни, море, вышки, дома…

Вот солнце уже наполовину закатилось. Укоротились протянувшиеся по волнам золотые полоски. Сгустились тени на берегу. Пройдёт ещё несколько минут, и солнце окончательно окунётся в море, тогда и землю, и поля накроет чапан[19] густой темноты.

Точно так и получилось. Как только закатилось солнце и погасла багровая вечерняя заря, быстро наступила тьма. Теперь в этой благодатной тёплой темноте слышались лишь дыхание ночи и плеск волн.

По берегу взад-вперёд гуляют парочки. Мы с Мин Ин сидим рядышком, вдвоём. Удивляемся громкому смеху Аллочки и тому, как она, чуть ли не отрывая каблуки, бешено отплясывает русскую пляску. Затем и она с кем-то уходит, и из темноты к нам доносится её громкий смех.

После случившегося с Васей несчастья Мин Ин притихла, похудела. Я её очень жалела. Но она не любила этого. Сначала она не показывала мне своего неудовольствия, но потом не выдержала, отозвала меня в сторону и сказала:

– Рамзия, почему ты всегда меня обижаешь? Если бы не было горя, мы не знали бы цену радости. Когда ты начинаешь меня жалеть, я превращаюсь в бедную страдалицу. Мне это неприятно. Хоть я и переживаю горе, но не сдаюсь.

Я от смущения покраснела и сказала, что после этого вообще никого не буду жалеть.

– Ну и обидчива ты! – произнесла Мин Ин, обнимая меня. – Не надо, не обижайся! Сначала обдумай мои слова. Я сказала тебе подумав.

К нам подошёл Пан Чан. Он пригласил Мин Ин танцевать. Но она отказалась. Тогда Пан Чан позвал меня. Я не возражала.

Увлёкшись танцами, я совсем позабыла о Мин Ин. А потом, когда принялась искать, нашла её одну, сидящую на камне у самого моря. При свете луны она мне показалась печальной русалкой, вышедшей на берег.

Я тихо подсела к ней.

– Не стоит так горевать, друг мой, – сказала я. – Он скоро вернётся.

Вася всё ещё находился в больнице. Его собирались выписать не раньше чем через две-три недели. Мин Ин хотела остаться при нём, но Владимир Степанович, и без того переживающий этот несчастный случай, наотрез отказал Мин Ин. Сегодня она последний раз ездила в больницу к Васе. Мы с ребятами были там утром. Состояние здоровья Васи оставляло желать лучшего, чувствовал он себя неважно, но старался скрыть это от всех нас. Меня он попросил не бросать Мин Ин.

– Минаша, – сказала я подруге, вспомнив об этом, – Вася не велел тебе печалиться.

Мин Ин быстро повернулась ко мне. Я увидела, как потеплели её миндалевидные глаза. Видимо, ей было приятно, что я упомянула имя её любимого.

Сегодня мы все легли спать очень поздно. Но всё же ночью я вдруг проснулась. Кто-то тихо плакал. «Мин Ин!» – ёкнуло сердце.

Я быстро села в постели и взглянула на кровать Мин Ин. Из дверей балкона и окон в комнату падал лунный свет. Ясно видны круглый стол, на котором стоят цветы в вазах, зеркальный шифоньер и четыре аккуратные кровати. Мин Ин лежала на кровати рядом со мной. Нет, она не плачет. Вон она, спокойно дышит. Спит. Волосы разбросаны по подушке. Одеяло на груди равномерно поднимается и опускается.

Кто же плачет? Лена? Вон и она спокойно спит. Её лицо с классически правильными чертами даже во время сна холодно, словно водяная лилия.

Плачет, прикусив край подушки, наша шалунья Аллочка, которая ещё совсем недавно смеялась громче всех и плясала шумнее всех. Я слезла с кровати и подошла к ней.

– Аллочка, что случилось? – спросила я шёпотом.

Она от испуга даже вздрогнула. Видимо, Аллочка не хотела, чтобы кто-нибудь видел её ночные слёзы. Но всё же она не смогла остановить рыданий.

– Я была глупой, – сказала она, не отнимая лица от подушки. – Я искала несуществующую большую любовь… И отвергла ту любовь, которая была рядом со мной… Вася…

Если бы плакала любая из наших девушек, я не удивилась бы. Для девушки слёзы вполне естественны. Но плакала… Аллочка!.. Я была настолько поражена, что не знала как её утешить; гладила её волосы и повторяла одни и те же слова:

– Успокойся, Аллочка, успокойся.

– Слушаюсь, – сказала она наконец каким-то насмешливым голосом. Я так и не поняла, к чему относилась эта насмешка. К моему ли неумению утешать, к собственной ли печали или ещё к чему-либо. Но почему-то мне и самой захотелось заплакать.

Утром я немного заспалась. А открыв глаза, первым делом взглянула на Аллочку. Она расчёсывала волосы перед зеркалом и как ни в чём не бывало напевала какую-то весёлую песенку.

Почувствовав мой упорный взгляд, она быстро повернулась, улыбнулась и, поклонившись мне, тем же насмешливым голосом, что и ночью, проговорила:

– Доброе утро, барышня. Я, кажется, ночью чистила лук и оттого лила слёзы, чем несколько побеспокоила тебя. Извини, пожалуйста.

– Ты весела? Ну и хорошо, – сказала я. – Но объясни, пожалуйста, что с тобой такое, Аллочка? И позавчера с тобой было неладно. Объясни, пожалуйста. Я так перепугалась…

– Тогда ещё раз извини, барышня.

Ничуть не удивляясь насмешливому тону Аллочки, я произнесла:

– Я никому не выдам твою тайну. Не бойся.

– Рамзия, – вдруг серьёзным тоном проговорила Аллочка, – не приставай! Если бы я знала причину, почему плачу, я бы не дожидалась твоего вопроса, сама рассказала бы тебе всё. Но я, право же, не знаю. Захотелось плакать, вот и плакала. Не хотела бы – не плакала.

– Но ты же сказала… Вася.

– Что же из того, что сказала? Ведь на свете Вася-то не один.

Как бы говоря: «Не ври!», я улыбнулась и спокойно покачала головой.

– Ох, и приставучая же ты! Если так уж интересуешься Васей, спроси у Минаши. Мне что… – Вдруг глаза Аллочки наполнились слезами, губы перекосились. – Не растравляй рану, безжалостная, – произнесла она, видимо, злясь, что её тайна раскрылась.

Чтобы дать Аллочке время прийти в себя и успокоиться, я вышла на балкон.