Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Предо мною, гордясь своей ширью, расстилалось величественное море. По берегу гуляли купальщики и купальщицы. Вон там вдали показалась чёрная голова. Кто плывёт там? Может быть, Мин Ин?

Когда я вернулась в комнату, Аллочка всё ещё стояла перед зеркалом. Она старалась, чтоб на лице не осталось и следа от ночных слёз.

Часа через два приехал автобус, чтобы отвезти нас на вокзал. Но за баранкой сидел не Мирза.

– Где же Мирза? – спросили мы.

Новый шофёр, с такими же как у Мирзы чёрными усиками, только более высокий и худощавый, многозначительно подмигнул и ответил:

– Мирза сейчас в женихах ходит.

Погрузив чемоданы в автобус, мы в последний раз собрались на берегу моря.

Аллочка, одетая в нарядный розовый сарафан, взобралась на высокий камень, сняла шляпу, повернулась к морю и стала декламировать:

Прощай, свободная стихия!

В последний раз передо мной

Ты катишь волны голубые

И блещешь гордою красой…

Как друга рокот заунывный,

Как зов его в прощальный час,

Твой грустный шум, твой шум призывный

Услышал я в последний раз.

Я стояла молча, глядя на море, на далекий утёс. Мин Ин подошла к воде, намочила руки и лицо, отскакивая от набегающих волн, затем спокойно первой зашагала к автобусу. А мы, шумя и смеясь, ещё долго прощались с морем. Приподняв платья, мы вошли в воду, брызгались и всё старались столкнуть в воду зазевавшихся. Лишь появление Владимира Степановича заставило нас прекратить нашу шумную игру.

Когда мы ехали в автобусе, по радио пел Бюль-Бюль. Эта песня нам казалась прощальной и звучала в наших ушах до самой Москвы.

XXIV

И вот мы с букетами цветов и сами такие же жизнерадостные и яркие, как эти букеты, стоим на перроне Курского вокзала в Москве. Нашей радости нет предела. Мы уже чувствуем, угадываем стремительный поток московской жизни. Ещё через несколько минут и мы сами вольёмся в этот поток.

Встретить нас пришли товарищи, друзья, близкие. Звучат возгласы восхищения, удивления, идут расспросы. Мы стараемся на все вопросы ответить сразу, в то же время хотим разузнать московские новости.

Наконец общий шум утихает, наша группа уменьшается, а затем расходятся и оставшиеся. Одни уезжают в общежитие, другие домой, и наш коллектив, который в течение двух месяцев жил как одна семья, рассеивается. Ненадолго, правда, до начала учебных занятий.

Вместе с сестрой, которая приехала встретить меня, мы в числе последних ушли с перрона и направились к метро. Когда рядом со мной не оказалось никого из подруг, я вдруг почувствовала себя очень одинокой. Мне стало грустно.

Но тогда у меня и в мыслях не было, что не смогу общаться со своими подругами не только до начала учебных занятий, но и долгое время после.

Летом, когда сестра с мужем уехали в отпуск, а я на практику, мы вызвали из деревни маму, чтобы было кому присматривать за домом. При моём отъезде мама была совершенно здорова, а когда я вернулась из Баку, она больная лежала в постели. Мы хотели положить её в больницу, но она не согласилась. Присмотр за больной почти целиком лёг на мои плечи, так как сестра с мужем служили и у них совершенно не было времени для домашних дел. Поэтому в первой половине учебного года я часто пропускала лекции, а когда посещала их, – старалась уходить сразу же после звонка. С подругами и друзьями я встречалась лишь на лекциях. С Мин Ин мы разговаривали редко, больше на ходу. Расспрашивать о её сердечных тайнах у меня не было ни времени, ни желания. Лишь изредка я видела, как после лекции она уходила вместе с Васей. Чжан Шунь, спрятавшись где-нибудь в уголке, ревниво наблюдал за ними.

Аллочка почему-то стала делать вид, будто не замечает меня. То ли обиделась за то, что я тогда приставала к ней со своими расспросами, или по другой какой причине, не знаю. Девушки рассказали мне, что Аллочка сдружилась с одним студентом с геофака и повсюду бывает с ним. Я этому верила и не верила. После бакинского разговора у меня не осталось сомнений в том, что она всё же любит Васю Дубровина. Может быть, Аллочка, как она сама выражалась, «выкинула номер». Этого вполне можно ожидать от Аллочки, она ведь долго не раздумывает, что придёт в голову, то и делает.

Но однажды она меня сильно удивила. После лекции мы стояли в очереди у вешалки. Как только Вася Дубровин надел своё пальто, уже одетая Аллочка подхватила его под руку и увела на улицу.

Тут из библиотеки вышла Мин Ин. Её узкие глаза кого-то искали. Она повернулась к окну и застыла от удивления. Она, вероятно, увидела идущих под руку Васю с Аллочкой.

Я хотела подойти к ней, но меня опередил Чжан Шунь. Мин Ин, не глядя на него, протянула свой номерок. Но когда Чжан Шунь подал ей пальто, Мин Ин, не дожидаясь пока он оденется, быстро убежала. Чжан Шунь посмотрел ей вслед. Я заметила, что его только что радостное лицо помрачнело.

– Эх, бедняга Чжан Шунь, – сказала я стоявшему со мной рядом Пан Чану. – Оказывается, всё ещё страдает.

Пан Чан хотя и остался по-прежнему шутником, но сильно изменился за год. Он стал серьёзнее, взрослее.

– Его не надо жалеть, – сказал Пан Чан резко. – Чжан Шунь хочет вымолить любовь, как раб, своей покорностью, а настоящие парни завоёвывают любовь в борьбе.

– В борьбе?! – переспросила я.

Пан Чан, кажется, подумал, что я над ним насмехаюсь, и вспыхнул:

– Конечно! – ответил он убеждённо. – Мин Ин – настоящая китайская девушка. Она не согласится на жалкую рабскую любовь. Ей нужна любовь орлиная.

– Тогда почему же об этом не говоришь Чжан Шуню?

– Как не говорю! Тысячу раз говорил. Но ведь тому, кто сам себя ослепил, глазной врач помочь не может.

Этот разговор заставил меня задуматься. Что там ни говори, а я всё-таки наивная, неопытная девчонка. Оказывается, и людей, и любовь их я понимаю лишь наполовину. Даже не вижу того, что совершенно ясно другим. Ведь если говорить правду, в глубине души я была на стороне Чжан Шуня, мне казалось, что он умеет любить и любовь его большая, настоящая…

Шли дни. Дни за собой увели месяцы. Правда, сейчас мама немного поправилась, она уже ходит по комнате.

Однажды она мне сказала:

– Дочка, принимайся за уроки. А то ты всё время возишься со мной и