Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Она тотчас же куда-то убежала и вскоре вернулась в брюках.

– Хорошо? – спросила она, кокетничая.

– Очень! Вылитый мальчик, – сказала я, смеясь. А сама подумала о бедняге Чжан Шуне. Оказать такую услугу девушке, которая любит другого парня! Бедный, может быть, он и на самом деле, как говорит Пан Чан, думает вымолить любовь рабской покорностью. Но тут мне вспомнились сказанные им на берегу моря слова: «Мин Ин всё равно будет моей!» – и меня охватило сомнение. Нет, рабы так не разговаривают!

Вновь заинтересовавшись, я решила сегодня же расспросить обо всём Мин Ин.

В магазине мы купили коньки и направились прямо на каток в парк культуры. Этот каток работал ежедневно и был просторнее других, поэтому я любила ходить сюда.

Встав на лёд, я сделала несколько рывков и, не удержавшись от соблазна, покатилась невесть куда. Лёд гладкий, играет музыка, коньки сами скользят!

– Томузе, почему ты меня бросаешь? – спросила Мин Ин, когда я подъехала к ней, сделав круг по катку. Вышло так, будто я хвасталась перед своей подругой тем, что хорошо катаюсь.

– Томузе, ты поучи меня кататься! Я всё падаю и падаю… – говорила Мин Ин.

Она успела уже несколько раз упасть, брюки её были все в снегу. Кажется, и руку ушибла! Она тёрла локоть, хотя и старалась делать это незаметно.

Я улыбнулась, вспомнив, как учила её плавать. Правда, каток не море, опасности утонуть нет. Ну, а если упадёшь на лёд и ушибёшь коленки или локти, поболят и, как говорит моя мама, до свадьбы заживут.

Мы катались очень долго. Мин Ин всё не хотела уходить с катка и предлагала ещё немного покататься, но я в конце концов возмутилась: я так устала, что еле ногами шевелила. А Мин Ин была такая радостная! И как будто совсем не устала! А не устать она не могла! Ведь она встала на лёд впервые в жизни!

– Рамзия, через две недели я буду так же кататься, как катаешься ты, а ещё через две недели обгоню тебя, – сказала она, сверкая глазами. – Если этого не будет, пусть меня не зовут Мин Ин.

– Я верю тебе, Мин Ин, – ответила я, пожимая её локоть. – Ты способная девушка!

– Нет, Рамзия, дело не только в способностях. Я буду стараться. Буду кататься ежедневно. Способность – это результат старания. У нас в Китае говорят, что и самая высокая башня начинается от земли. И ещё говорят: нет таких гор, которых не преодолел бы человек.

Я еле волочила ноги. Мы дошли до сквера и сели на первую попавшуюся скамейку, чтобы хоть немножко отдохнуть. Точно ожидая только того, когда мы сядем, повалил снег крупными хлопьями и скоро пошёл так густо, что мы через несколько минут были буквально занесены снегом.

В десяти-пятнадцати шагах от нас стоял чугунный столб. На макушке его, словно поддетые на коромысло вёдра, горели два фонаря. Вокруг этих фонарей кружилось особенно много снежинок. Они были похожи на ночных бабочек, слетевшихся на свет.

Мы сидели прижавшись друг к другу и смотрели на этих белых бабочек. Тихо ныли уставшие ноги. Не хотелось вставать с места. Неплохо было бы закрыть глаза и вздремнуть малость…

– Минаша, – проговорила я, начиная разговор издалека и желая удовлетворить своё любопытство, – на тебя не рассердится Чжан Шунь, что ты так долго не возвращаешь ему брюки?

Мин Ин, поняв мою хитрость, улыбнулась.

– Он не умеет на меня сердиться. На девушку, которую любят, обычно долго не сердятся.

– А ты, Минаша, безжалостно пользуешься этой его слабостью, – уколола я свою подругу. – Даже нисколько не жалеешь парня. Я теперь не знаю, кто из вас больше эгоист.

Мин Ин ответила не сразу. А потом, словно совсем не расслышав мою последнюю фразу, сказала:

– Зачем его жалеть? Чжан ведь не калека.

– Влюблённые хоть и не калеки, но вызывают жалость. Он же тебя очень любит.

Я взглянула на подругу. Она сидела, опустив вниз ресницы, а лицо при тусклом ночном освещении казалось более спокойным, чем обычно. «И всё же за этим внешним спокойствием скрывается горячее сердце», – подумала я. Девушки всего света такие: им хочется, чтобы их любили и те, кого они сами не любят. Они думают, чем больше парней ищут их любви, тем больше слава. И им начинает казаться, что они первые красавицы мира. Мин Ин тоже этого поля ягода…

Так я подумала, так и сказала. Услышав мои слова, Мин Ин покраснела. Это я заметила и при тусклом свете фонаря.

– Ведь вот покраснела же! – воскликнула я, радуясь, что мои предположения оправдались.

– Да, покраснела, – ответила Мин Ин. – У того, кто может краснеть, сердце не бывает чёрным.

Сказав это, она встала с места и заторопилась домой. Мне показалась несколько странной такая поспешность Мин Ин, которая до сих пор сидела спокойно. И я, желая узнать больше, спросила:

– После того ночного разговора на берегу моря вы больше не говорили с Чжан Шунем?

Мин Ин метнула на меня свой взгляд, мило улыбнулась и чуть застенчиво произнесла:

– Мы с ним каждый день разговариваем.

– А с Васей? – спросила я снова. Я ждала, что этот вопрос вызовет у Мин Ин растерянность. Когда находишься меж двух огней – всегда можно обжечься. Но Мин Ин и на этот раз не растерялась.

– И с Васей разговариваем каждый день, – проговорила она, всё так же улыбаясь. – Интересно ведь…

Но эта улыбка была не настоящей улыбкой Мин Ин. В ней была искусственность, боль души, желание что-то скрыть. Во всяком случае, так мне показалось.

– Минаша, ты не обижайся на меня, – сказала я. – Скажи мне ещё одно… Тогда, после зачётов по гидравлике, вы помирились с Васей?

Мин Ин задумалась и долго не отвечала. А затем, как бы затрудняясь найти нужный ответ, заговорила каким-то не своим голосом:

– Рамзия, ты задаёшь нехорошие вопросы. Мы с Васей… Нет, не скажу, не надо. На катке у меня было хорошее настроение, а сейчас ты мне совершенно испортила его. Злая ты девушка, Рамзия. Напоминаешь то, о чём я хочу забыть…

Я не нашлась, что и ответить на это. Мин Ин также не произнесла ни слова. Мы возвращались молча. А снег всё шёл. Крупные хлопья его неохотно падали на землю.

XXVI

Вася Дубровин ходил тоже очень грустный. Держался в стороне, отдельно от всех. На Аллочку не смотрел. Лабораторные работы вёл без энтузиазма.

Пользуясь старой дружбой, я пыталась расспросить его о случившемся. Он мне ничего не ответил. В его взгляде было столько злости