Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

«Нет, здесь не простая обида!..» – подумала я.

– Вася, ты ошибаешься, ты… – начала как-то я.

Дубровин, не дожидаясь, когда я окончу фразу, махнул рукой и ушёл. Значит, мои опасения оправдались: между ними пробежала чёрная кошка. Они не помирились, может, ещё хуже рассорились.

Мин Ин в это время не ходила в институт. Я спрашивала ребят, в чём дело, но они под разными предлогами отмалчивались. Лишь Чжан Шунь под большим секретом сказал, что Мин Ин больна. Но к моему большому удивлению, сообщив о болезни Мин Ин, Чжан Шунь улыбнулся самой счастливой улыбкой. Я растерялась. Что это? Может быть, болезнь Мин Ин простая хитрость? Чему радуется Чжан? Может, он всё-таки завоевал сердце Мин Ин? И Вася горюет именно поэтому?

В тот же вечер я побежала в женское общежитие. Мин Ин лежала в постели. Лицо её осунулось, отчего сильнее выдавались скулы, шея была обмотана белой марлевой повязкой. На тумбочке лежали всякие сладости, яркие бумажные цветы, на стуле – книги и тетради.

Как только я появилась в дверях, глаза Мин Ин засияли. Она улыбнулась и радостно окликнула меня.

В заставленной кроватями комнате кроме неё никого не было.

Я сняла пальто, подошла к Мин Ин и хотела поцеловать её. Но она отстранила меня рукой.

– Рамзия, у меня ангина!

Я схватила её руку. Рука была очень горячей.

– Я ведь ничего не знала, Минаша. Если бы знала…

– Я не велела говорить…

Мне стало обидно.

– Разве я тебе надоела? – спросила я.

– Мне хочется побыть одной, – проговорила Мин Ин без притворства и повернула голову к стене. Я сидела молча. Но в душе моей не было обиды. У прямого дерева и тень пряма. Так откровенно, без лицемерия, может высказываться только Мин Ин. К тому же я догадывалась, почему ей хочется побыть одной. После размолвки с любимым, наверное, ни на кого не хочется смотреть. Все люди кажутся тебе нехорошими.

Мне невольно вспомнилось, как Мин Ин прыгала вниз головой со скалы, как она ходила опьянённая радостью любви, как сидела ночью в ливень на скамейке и рыдала, уткнувшись лицом в ладони, как застыла она без движения, увидев в окно института идущих под руку Аллочку с Васей. Я понимала, как страдает в эту минуту сердце моей подруги, как ей тяжело. Но не только об этом я думала. Мне казалось, что Мин Ин была в обиде и на меня. Вася мой соотечественник. Я боялась, что Мин Ин скажет: «Вот какие бессердечные ваши парни». Если она скажет это, как мне будет стыдно!

Нет, она ничего не сказала. Я взглянула на бумажные цветы на тумбочке. Такие цветы в Москве не продают. Наверное, их сделала Мин Ин сама или кто-либо из китайских парней. «Скучает по родине, бедняжка, вот и находит утешение в этих цветах», – подумала я и загрустила. Пожалела Мин Ин. Она больна, а рядом ни матери, ни близких, которые могли бы утешить её. Когда человек здоров, всё его радует, но стоит заболеть, и уже ни на что смотреть не хочется. Лишь печальные мысли терзают душу…

– Рамзия, почему ты плачешь? – спросила Мин Ин.

Я, утирая глаза платком, старалась улыбаться сквозь слёзы.

– Ты меня жалеешь?

Вместо ответа я лишь склонила голову. Мин Ин недовольно зашевелилась.

– Я тебе уже говорила однажды… Если ты меня любишь, Рамзия, то никогда не жалей меня, – сказала она. – Я не хочу жалости. Это унижает меня.

Мин Ин тяжело дышала. Грудь её то вздымалась, то опускалась. Я извинилась за причинённое огорчение. Сказала, что сейчас уйду.

– Не уходи, – произнесла она, немного успокоившись. Мы обе молчали. Я теребила кончик платка. Но молчание стало тягостным, и я спросила, не нужно ли чего-нибудь: сходить за лекарством, или покормить её, или вскипятить чай?

– Нет, ничего не надо. Сейчас придёт Чжан Шунь. Он делает для меня всё. И цветы сделал мне он. До двенадцати часов ночи сидит возле меня, пока его девчата не прогонят.

Эти слова Мин Ин произнесла тихо, устремив глаза в одну точку на потолке. Но я не почувствовала в её голосе, не увидела на её лице той живой теплоты, которая невольно прорывается при упоминании имени любимого человека. Я снова растерялась.

– Вася не понял меня, – продолжала Мин Ин бесстрастным голосом. – Он оскорбил меня. Оставил одну… приревновал к Чжану…

Это было вполне естественно и когда-нибудь должно было случиться. Я и прежде удивлялась, что Вася не ревнует. Но что же будет теперь?

Мин Ин долго лежала молча.

– Чем он тебя оскорбил? Пожалуйста, расскажи мне. Я всё должна знать, – сказала я некоторое время спустя.

– Ты не сможешь всё знать, Рамзия. Я могу, конечно, рассказать тебе, как всё случилось. Но это будет рассказ о внешнем, о видимости, а не о сущности… Я ведь тебе говорила, что Вася не понял меня. Он совершенно запретил мне разговаривать с Чжан Шунем. Я ему сказала: «Что случится оттого, если я буду разговаривать с ним? Ведь сердце надвое не разрежешь?» Чжан Шунь – мой соотечественник, друг моей юности. Я ему много раз говорила, что он не должен любить меня, так как я люблю другого. А Чжан мне ответил: «Пусть ты меня не любишь, но у меня есть право любить тебя, почему ты выступаешь против этого моего права?» Над ним и товарищи смеются. Я не хочу, чтобы над ним смеялись. Он ведь неплохой парень. Когда-нибудь он найдёт свою любовь и будет счастлив.

– Обо всём этом я рассказала Васе, – произнесла Мин Ин после некоторой паузы. – Он мне на это ответил так: «Ты гонишься за двумя зайцами, ты меня не любишь всем сердцем. Если любишь по-настоящему, пойдём сегодня же в загс!» Я возразила. Сказала ему, что наша любовь не прошла ещё самое главное испытание – испытание временем. Он обозлился на меня… бросил и ушёл… Потом начал встречаться с Аллочкой.

Вновь на глазах Мин Ин засверкали слезинки.

– Ведь я его, Рамзия, люблю всем своим сердцем, – сказала Мин Ин, глубоко вздохнув. – Я не умею играть чувствами. Это моя первая и последняя любовь… Помнишь, я тебе рассказывала однажды, что родилась в год огня. Сейчас этот огонь сжигает меня. Моё сердце, видимо, сгорит. Но я не жалею об этом. Пусть горит! Пусть превратится в пепел! Может, Вася когда-нибудь поймёт, какова моя любовь… Если любит искренне