Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

Лили не выпустила его руку, когда произносила эти слова, сидя в старом кресле и глядя в пол. Говорила она тихо, медленно, почти с трудом, и все равно слова звучали четко, так что прочно западали в память и Джону Имсу, и миссис Дейл. Тот чувствовал, что после таких слов не может ее больше добиваться. Для миссис Дейл то были ужасные слова, говорящие о вечном вдовстве и о страданиях бо́льших, чем она предвидела. Да, Лили и впрямь никогда не говорила ей столько, сколько сказала сейчас Имсу, никогда не пыталась так сильно раскрыть душу. «Я опозорила бы себя в собственных глазах, если бы полюбила другого!» То были ужасные слова, но очень понятные. Миссис Дейл с самого начала чувствовала, что Имс пришел слишком скоро, что граф и сквайр пытаются исцелить чересчур свежую рану, что ее дочери следовало дать время. А теперь Лили вынудили сказать слова, которых та сама забыть никогда не сможет.

– Я знал, что так будет, – проговорил Джон.

– Да, знали, потому что ваше сердце понимает мое сердце. И вы не будете на меня сердиться и говорить злые слова, как прежде. Мы будем думать друг о друге, Джон, и молиться друг о друге, и всегда будем друг друга любить. При встречах мы будем друг другу рады. Никто из друзей не будет мне дорог, как вы. Вы честный и верный! Когда вы женитесь, я скажу вашей избраннице, каким счастьем благословил ее Бог.

– Не будет такого.

– Будет. Я понимаю, о чем вы, но говорю, что так будет.

– До свидания, миссис Дейл, – сказал он.

– До свидания, Джон. Если бы все могло быть иначе, я всей душой желала бы вам успеха. Я любила бы вас, как сына, и люблю сейчас.

И она поцеловала его в лоб.

– И я тоже вас люблю, – сказала Лили, вновь подавая ему руку.

Джон заглянул ей в лицо, словно надеялся, что и она его поцелует, затем прижал ее руку к губам и, не добавив больше ни слова прощания, взял шляпу и вышел.

– Бедный! – воскликнула миссис Дейл.

– Они зря разрешили ему сюда прийти, – промолвила Лили. – Они не понимают. Они думают, я потеряла игрушку и заботливость требует подарить мне новую.

Вскоре после этого Лили ушла и несколько часов просидела в одиночестве, а за чаем вновь встретилась с матерью, и больше они о визите Джона Имса не говорили.

Он вышел в парадную дверь, пересек кладбище и зашагал про тропе, по которой звал прогуляться Лили. Думать о том, что произошло, он почти не начинал, покуда дом сквайра не остался позади. По пути через кладбище Джон остановился и прочитал надпись на могильном камне, как будто она его заинтересовала. Постоял мгновение перед колокольней, глядя на часы, затем вытащил из кармана свои, как будто собирался их сверить. Он неосознанно гнал мысли о последней сцене, и минут на пять-десять ему это удалось. Он сказал слово-другое о сэре Раффле Баффле и его письмах, внутренне рассмеялся, вспомнив, как Рафферти приносит начальнику ботинки. Так Джон прошел с полмили, прежде чем остановился и сказал себе, что потерпел крах в главном устремлении своей жизни.

Да, он потерпел крах, и с горькой самоукоризной признавал, что крах этот бесповоротен. Джон говорил себе, что полез к Лили в ее горе с неуместной любовью, укорял себя не только в глупости, но и в черствости. Друг-граф шутливо называл его победоносным героем и столько говорил с позиции житейской мудрости, что почти убедил его в грядущем успехе. Теперь Джон мысленно повторял, что успех был невозможен, и почти злился на графа, что тот поставил его в такое положение. Победоносный герой! Как ему вернуться в усадьбу жалким и побежденным? Все знают, зачем он шел, все узнают о его поражении. Отчего он, как дурак, взялся за такую задачу на глазах у стольких зрителей? Не оттого ли, что был уверен в успехе и думал только о триумфальном возвращении, а не о возможном позоре? Он позволил другим сделать из себя дурака и сам свалял дурака так, что теперь все надежды на счастье утрачены. Как бы немедленно сбежать в Лондон, не сказав никому ни слова? Поначалу именно эта мысль занимала его голову.

Джон пересек дорогу в конце владений сквайра, где заканчивается Оллингтонский приход и начинается Эбботс-Гест, на котором стоит дом графа. Отсюда он зашагал через рощицу по краю луга, на котором произошла стычка с быком, в лес на задах парка. О да, решение не брать лошадь оказалось верным. Ехать по большой дороге к усадебным конюшням в нынешних обстоятельствах было бы почти невозможным. Джон считал, что вообще не сможет вернуться на прежнее место в графском доме. Как ему держать себя перед двумя стариками, будто ничего не произошло? Не лучше ли пойти к матери и оттуда послать в усадьбу записку, а затем сразу уехать в Лондон? Думая так, но еще не придя ни к какому решению, он брел по лесу, а затем спустился с холма к речушке и вновь оказался на том самом мостике. Здесь он некоторое время стоял, положив широкую ладонь на вырезанные когда-то буквы, словно пряча их от глаз.

«Какой же я осел всегда и во всем!» – сказал себе Джон.

Он думал не только о последнем разочаровании, но и обо всей своей прошлой жизни. О том, что слишком долго оставался нескладным мальчишкой и потому не смог завоевать Лили до того, как она угодила в когти негодяя. И, думая об этом, Джон сказал себе, что если встретит Кросби еще раз, то поколотит его снова – исколошматит так, чтобы тот испустил дух, если можно убить человека в честной драке. И если его за это повесят, так тому и быть. Не жестоко ли, что двое – Лили и он сам – несут такое наказание за вероломство этого мерзавца? Так Джон Имс простоял на мосту с четверть часа, затем вытащил нож и срезал с перил имя Лили.

Он только-только покончил с этим занятием и смотрел на уплывающие по воде стружки, когда сзади раздались легкие шаги. Обернувшись, Джон увидел на мостике леди Джулию. Та стояла рядом и уже видела, что он сделал с перилами.

– Она вас обидела, Джон? – спросила леди Джулия.

– О, леди Джулия!

– Она вас обидела?

– Она мне отказала. Все кончено.

– Пусть она вам отказала, но, возможно, не все кончено. Мне