Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

все у Де Курси идет лучше некуда. За ней стояла леди Маргаретта, невозмутимая снаружи и озлобленная изнутри, а чуть поодаль – леди Розина; она примирилась со светской суетой и роскошью, поскольку танцев не будет. Обе замужние дочери также присутствовали и пытались держаться сообразно несомненно высокому рождению, хотя их несколько третировали сообразно нынешним скромным обстоятельствам. Гейзби был здесь, счастливый родством с графом и тем уважением, которое распространялось на него как на графского зятя. И Кросби был здесь, хоть и обещал себе, что не будет больше плясать на цыпочках перед графиней, что совершенно порвет с этой ужасной семьей. Итак, он приехал и теперь стоял в углу, одинокий и мрачный, говоря себе, что все суета. Да, все суета для суетного и все убого для убогого сердцем.

Леди Дубелло сидела во внутренней комнатке на диване, к которому ее проводили, как только она приехала, и на котором ей предстояло оставаться до отъезда. Время от времени кто-нибудь очень знатный и высокопоставленный вставал перед ней и говорил слово-другое, а леди Дубелло отвечала ему словом-другим, однако никто не пытался завести с нею разговор. Известно было, что леди Дубелло не беседует – разве что иногда с мистером Паллисером.

Она хорошо знала, что мистер Паллисер будет здесь, чтобы с нею поговорить. Он особо об этом предупредил, предварительно осведомившись очень настоятельно, будет ли она у графини. «Скорее всего, буду», – ответила леди Дубелло. У нее не было намерения нарушать слово из-за матушкиного письма и поведения мужа. Если мистер Паллисер «забудется», она найдет, что ему сказать, как знала, что сказать мужу. Забудется! Леди Дубелло отлично видела, что он уже несколько месяцев собирается с духом, чтобы забыться.

Он действительно пришел и встал перед ней, выражая взглядом непроизносимые вещи. Впрочем, непроизносимые вещи выражались его взглядом так, что дама не обязана была их замечать. Он не вздыхал, как печь, глаза его не горели, как два солнца, он не бил себя в грудь и не рвал на себе волосы. Школа, в которой был воспитан мистер Паллисер, ставит превыше всего спокойствие и не дозволяет своим ученикам ни великого, ни смешного. Он действительно выразил взглядом непроизносимую вещь-другую, однако настолько сдержанно, что дама, измерявшая это все с большой точностью, не могла еще объявить, что мистер Паллисер «забылся».

Рядом с нею было место; в Хартлбери он раз или два садился подле нее. Сейчас, впрочем, он не мог бы этого сделать, не сев на ее платье. Леди Дубелло сумела бы заполнить и диванчик побольше, как умела бы подвинуться, приди ей такое желание. Итак, он стоял перед ней, а она ему улыбалась. И как! Холодной, как смерть, улыбкой, никому не льстящей, ничего не говорящей, ужасающей в своей ничего не значащей любезности. Ах, как я ненавижу заученные женские улыбки! Мистеру Паллисеру было очень не по себе, однако он не старался вникнуть в смысл этой улыбки, а продолжал упорствовать.

– Леди Дубелло, – очень тихо проговорил он, – я ждал нашей встречи.

– Вот как, мистер Паллисер? Да, помню, вы спрашивали, приду ли я.

– Да. Хм… леди Дубелло! – И он почти вышел за границы разрешенного школой, которая учит избегать равно великого и смешного.

Впрочем, он еще не забылся, поэтому она вновь улыбнулась.

– Леди Дубелло, в нашем мире так трудно улучить минутку для разговора.

Он рассчитывал, что она сдвинет платье, но она этого не сделала.

– О, не знаю. Не так часто хочется о чем-то долго разговаривать.

– О да, нечасто, наверное. Но когда хочется! Как я ненавижу людные комнаты! – А ведь в Хартлбери он решил, что сумеет с нею поговорить только в людной гостиной какого-нибудь лондонского особняка. – Желали ли вы когда-нибудь иного?

– О да, но должна сознаться, что люблю приемы.

Мистер Паллисер огляделся и счел, что никто за ними не наблюдает. Он наметил цель и намеревался ее достичь. В нем не было той стремительности, что позволяет некоторым мужчинам объясниться в любви и умыкнуть свою дульцинею под влиянием порыва, однако в нем была отвага, и она требовала исполнить то, к чему он пришел по долгом размышлении. Отступить сейчас он считал бы для себя позором. Он предпочел бы произнести задуманное сидя, но, раз сесть ему не позволили, готов был объясниться стоя.

– Гризельда, – начал мистер Паллисер, и следует признать, что сказано это было неплохо. Слова мягко падали ей в уши, как легкий дождик на мох, и никто другой их не слышал. – Гризельда!

– Мистер Паллисер! – проговорила леди Дубелло, и, хотя сцены она не устроила, а только раз на него глянула, он понял, что ошибался.

– Мне нельзя так к вам обращаться?

– Безусловно, нет. Могу я попросить вас глянуть, здесь ли мои люди?

Он на мгновение замер в нерешительности.

– Я имею в виду, чтобы мне подали карету.

Отдавая этот приказ, она вновь на него глянула, и он подчинился ее велению.

Когда мистер Паллисер вернулся, диванчик уже опустел, однако он слышал, как на лестнице объявили имя леди Дубелло, и увидел ее затылок, когда она величественно шествовала через толпу. Больше он за ней ухаживать не пытался, к великому разочарованию леди Де Курси, миссис Прауди и леди Кландидлем.

Тем, кого занимает участь мистера Паллисера, я хотел бы сообщить, чем закончилось это приключение, а поскольку к его делам мы в этой книге больше не вернемся, думаю, мне позволят забежать немного вперед и рассказать, что Судьба уготовала ему еще до конца того лондонского сезона. Все знают, что той весной начала выезжать леди Гленкора Маккласки. Все знают также, что она как единственный ребенок лорда Островов была завидной невестой. Да, наследное владение Скаем, Стаффом, Маллом, Арраном и Бьютом перешло вместе с титулом маркизу Олдрики, равно как и графства Кетнес и Россшир. Однако поместья в Файфе, Абердине, Перте и Кинкардиншире, составлявшие бо́льшую часть этих графств, угольные шахты в Ланарке и огромное владение в Глазго к майорату не относились и достались леди Гленкоре. Она была очень миловидна, с большими голубыми глазами и короткими льняными волосами, маленького роста, а ее веселое круглое личико, быть может, недотягивало до строгих канонов женской красоты, зато ее улыбки радовали глаз, а жар, с которым она танцевала, разговаривала и принимала участие в любых развлечениях, был поистине очарователен. Она обожала свою лошадь – обожала всей душой! И свою собачку любила почти так же сильно, как лошадь. Подруга ее юности Сабрина Скотт была ах какая прелесть! А ее кузен, маленький лорд Островов, наследник маркиза, был таким миленьким, таким душкой, что леди Гленкора всегда осыпала