Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

– Наверное, маменька, можно считать решенным, что все нужно распаковать обратно, а от мысли о съемном жилье отказаться.

– Не знаю, не знаю, милая.

– А я знаю – после всего, что ты недавно сказала. Какими глупыми клушами нас все будут считать!

– Меня это не заботит, если мы сами не будем считать себя глупыми клушами и твой дядя так думать не будет.

– Он будет считать нас лебедицами. Если бы я думала, что ему это так важно, что ему хоть сколько-нибудь хочется, чтобы мы тут жили, я бы не голосовала за переезд. Но дядя такой странный. Ласковый, когда должен сердиться, и сварливый, когда надо быть мягким и добрым.

– Во всяком случае, он дал нам основания верить в свою приязнь.

– Что касается нас с Белл, я никогда в его приязни не сомневалась. Но, маменька, я едва ли посмею увидеться с миссис Бойс. Миссис Хирн и миссис Крамп будут ужасны, и Хопкинс, когда узнает, что мы сдались, обрушит на нас всю свою суровость, но миссис Бойс будет хуже их всех. Можешь вообразить, каким тоном она нас поздравит?

– Думаю, миссис Бойс я переживу.

– Да уж конечно, потому что идти к ней выпадет мне и Белл. Я давно знаю, что ты трусиха. А Белл ничуть бояться не будет, потому что у нее есть жених. Миссис Бойс для нее никто. Так что все мучения достанутся мне. Ладно, пустяки. Я проголосую за то, чтобы остаться, если ты пообещаешь, что будешь здесь счастлива. Ах, маменька, я проголосую за что угодно, лишь бы ты была счастлива.

– А ты будешь счастлива?

– Счастлива, беспечна и весела. Только я знаю, мы совсем не будем видеться с Белл. Люди, когда живут на таком расстоянии, никогда не видятся. Для долгих визитов слишком близко, для коротких – слишком далеко. Вот что я тебе скажу: мы условимся встречаться на полпути, на углу леса, который принадлежит лорду Де Гесту. Интересно, разрешат ли нам поставить там скамеечку? Думаю, нам нужна там беседка, чтобы приносить из дому сандвичи и бутылку пива. Может быть, так мы сможем видеться хотя бы изредка.

Итак, обе согласились, что откажутся от переезда в Гестуик, и за чаем они продолжали тот же разговор, однако до конца дня миссис Дейл так ничего и не сказала про Джона Имса.

Впрочем, они даже не начали обустраиваться заново в старом доме. Надо было дождаться Белл и получить формальное согласие сквайра. Миссис Дейл должна была в какой-то мере признать, что была не права, и попросить прощения за упрямство.

– Думаю, нам всем трем следует облачиться во вретище и при встрече с Хопкинсом посыпать себя пеплом, – сказала Лили. – И тогда, знаю, он соберет горящие уголья на наши головы, отправив нам миску первого зеленого горошка. А Динглс стал бы приносить нам фазанов, да только фазаны в мае не плодоносят.

– Если ничего неприятнее от нас не потребуется, это я стерплю.

– Потому что ты лишена тонких чувств. А благодарность дяди Кристофера!

– О! Ее я почувствую.

– Только, маменька, надо дождаться Белл. Решение будет за ней. Она нас покидает, а значит, будет судить беспристрастно. Если дядя предложит покрасить наш дом – а он точно предложит, – я буду унижена в прах.

Однако миссис Дейл так и не сказала ни слова о том, что занимало ее больше всего. Когда Лили шутливо обвинила ее в трусости, она тут же подумала о другом и мысленно признала себя трусихой. Отчего она боится дать совет родной дочери? Ей казалось, что, не обсуждая с Лили поведение Кросби, она пренебрегает своим долгом. Разве не следует внушить дочери, что Кросби – негодяй, а значит, его нужно выбросить из сердца? Лили и впрямь говорила правду, когда сказала Джону Имсу, что так откровенна, как с ним, не была даже с матерью. Обдумывая это все у себя в спальне перед сном, миссис Дейл решила, что на следующее утро постарается убедить Лили в своем взгляде на ее помолвку.

Однако они успели позавтракать, прежде чем миссис Дейл приступила к своей задаче, и даже тогда она взялась за дело не сразу. Когда чайные чашки унесли, Лили села за рукоделие, а миссис Дейл по обыкновению ушла на кухню. Было уже почти одиннадцать, когда она устроилась в гостиной, придвинула к себе рабочую шкатулку и взяла иглу.

– Интересно, как Белл ладит с леди Джулией, – сказала Лили.

– Я думаю, замечательно.

– Знаю, леди Джулия ее не покусает, и надеюсь, от страха перед рослыми лакеями Белл уже излечилась.

– Я не знала, что там есть рослые лакеи.

– Перед низенькими тоже. Ты понимаешь, о чем я. О внешних атрибутах знатности. Я уверена, поначалу они ошеломляют, несмотря на любую решимость хранить спокойствие. Знаю, очень низко бояться лорда оттого лишь, что он лорд, но я наверняка боялась бы даже лорда Де Геста, если бы гостила в его доме.

– Значит, хорошо, что ты не поехала.

– Да. Белл крепче, наверняка она освоилась на второй же день. Но что она там делает? Интересно, штопают ли в таких домах чулки?

– Думаю, при гостях не штопают.

– В самых роскошных домах их, полагаю, сразу выбрасывают. Я часто об этом думаю. Как по-твоему, премьер-министр отправляет свою обувь в починку?

– Быть может, тот же мастер, который шьет ему обувь, соглашается ее и чинить.

– Так ты думаешь, его обувь все-таки чинят? Но кто за этим следит? Сам ли он смотрит, не прохудился ли немножко его ботинок? Ограничивает ли себя архиепископ в новых перчатках – столько-то пар в год, и не больше?

– Думаю, если ограничивает, то не очень строго.

– Наверняка он заказывает новую пару, как только возникает нужда. Но что в его случае нужда? Говорит ли он себе, что еще одно воскресенье старые протянут? Помню, сюда как-то приезжал епископ, и у него была дырочка на большом пальце. Мне предстояла конфирмация, и я, помню, думала, что ему пристало быть опрятнее.

– Почему ты не предложила ему заштопать перчатку?

– Я ни за что на свете не посмела бы.

Миссис Дейл не видела, как перевести разговор на то, о чем болело ее сердце. Когда Лили избирала какую-то тему, ее непросто было сбить, а когда ее мысли устремлялись в каком-либо направлении, их трудно было развернуть в другое. Сейчас она пустилась в размышления о более мелких привычках великих мира сего и спрашивала мать, как та считает, носят ли королевские дети в карманах монеты по полпенни, или даже четырехпенсовики для