Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

– Что? За два дня?

– А почему бы и нет? Мы призовем Хопкинса на помощь, и тогда он не будет таким несносным. Я прямо сейчас займусь одеялами и матрасами, потому что с ними я справлюсь сама.

– Но я тебе и половины не рассказала и даже не знаю, как объяснить, что между нами произошло. Он очень огорчается из-за Бернарда. Бернард твердо решил уехать за границу, и, возможно, на долгие годы.

– Трудно винить человека за то, что он поступает по долгу службы.

– Никто его не винит. Твой дядя сказал только, что ему очень горько на старости лет остаться одному. Это было до того, как зашла речь о нашем переезде. Я уверена, он решил меня ни о чем больше не просить. Я видела это по его глазам, чувствовала по его тону. Он продолжал говорить о тебе и Белл, о том, как сильно вас любит, но что, увы, надежды его не исполнились.

– Ему не следовало питать такого рода надежд, вот и все.

– Дослушай, милая, и я думаю, ты не станешь на него сердиться. Он сказал, что его дом никогда не был вам по душе. Следующие его слова я не могла бы повторить, даже если бы их запомнила. Он много говорил обо мне, сожалел, что наши чувства друг к другу не были теплее. «Но мое сердце, – сказал он, – всегда было добрее моих слов». Тогда я встала, подошла к нему и сказала, что мы останемся здесь.

– А он?

– Не помню, что он ответил. Помню, что я плакала, а он меня поцеловал. Впервые в жизни. Я видела, что он рад, безмерно рад. Через некоторое время он оживился и заговорил о том, что сделает очень много всего. Обещал даже покрасить дом, как ты и угадала.

– Ах, да, я знала, что так будет, а Хопкинс принесет зеленый горошек еще до завтрашнего обеда, а Динглс заявится с грудой кроликов. А потом и миссис Бойс! Маменька, он не подумал о миссис Бойс, иначе по доброте душевной продолжал бы печалиться.

– Значит, он о ней не думал, потому что, когда я уходила, он ничуть не печалился. Однако я тебе еще и половины не рассказала.

– Ах, маменька! Было что-то еще?

– Я все излагаю не по порядку. То, что я должна рассказать сейчас, было до того, как хоть слово прозвучало про дом. Он завел этот разговор сразу после того, как упомянул Бернарда. Он сказал, что, разумеется, его наследником будет Бернард.

– Разумеется.

– И что он считал бы неправильным обременять собственность какими-либо обязательствами по поводу тебя и Белл.

– Маменька, кто-нибудь когда-нибудь…

– Перестань, Лили, и постарайся быть к нему добрее.

– Я к нему добра, только мне противно слышать, что у меня не будет кучи денег, как будто я хоть когда-нибудь говорила, что о них мечтаю. Я никогда не желала слуги Бернарда, или его служанки, или его вола, или его осла, или чего-нибудь такого. По правде сказать, я даже никогда не хотела этого всего для Белл, потому что прекрасно знала: кое-кто ей куда дороже Бернарда.

– Я никогда не доберусь до конца моего рассказа.

– Доберешься, мама, если будешь упорна.

– Суть такова: он дал Белл три тысячи фунтов и три тысячи фунтов тебе.

– Но почему мне, маменька? – спросила Лили, и щеки ее вспыхнули. Она предпочла бы не упоминать Джона Имса, но, так или иначе, должна была убедиться, что никакой ошибки здесь нет. – Почему мне?

– Потому что, по его мнению, правильно будет поступить с вами одинаково. Деньги уже твои – можешь накупить на них шпилек, если захочешь. Я и не знала, что он может свободно распоряжаться такими суммами.

– Три тысячи фунтов! Последний раз, когда он дарил мне деньги, это были полкроны, и я подумала, какой же он скупердяй! Мне так хотелось десять шиллингов. Сейчас я предпочла бы получить от него новенькую пятифунтовую банкноту.

– Так ему и скажи.

– Нет, потому что иначе он мне и ее подарит. Но будь у меня пять фунтов, я бы чувствовала, что могу поступать с ними, как заблагорассудится. Купить туалетную шкатулку или колесо для белки. Но никто не дарит девушкам деньги так, чтобы они могли потешить свою душу.

– Ах, Лили, неблагодарное дитя!

– Ничего подобного. Я очень благодарна, потому что его сердце смягчилось… и потому что он плакал и поцеловал тебя. Я всегда буду с ним ласкова! Но как мне благодарить его за три тысячи фунтов, ума не приложу. Это что-то совершенно не из моей жизни. Как будто нечто из другого мира, и я этого пока еще не совсем хочу. Я признательна, но признательность моя туманна и расплывчата. Скажи, как скоро я смогу благодаря этим деньгам получить новую пару балморалских ботинок? Если бы их доставили в дом, наверное, это оживило бы мою благодарность.

На обратном пути в Гестуик сквайр впал в свою обычную мрачность – оживление, о котором говорила дочери миссис Дейл, совершенно схлынуло. Он много думал о своей прошлой жизни и мысленно повторял, что его сердце и впрямь всегда было добрее его слов. Однако мир и те, кто в этом мире были ему ближе всего, всегда судили о нем по словам, а не по сердцу. Они смотрели на фасад, который он не мог изменить и над которым был не властен, а не на поступки, которыми он мог управлять. Разве он не заботился о родственниках? И кто из них его любит? «Я почти жалею, что они останутся, – сказал он себе. – Я знаю, что разочарую их». И тем не менее, увидев Белл, он бодро ее приветствовал и с большим внешним удовлетворением сообщил, что бегство в Гестуик отменилось.

– Я так рада, – сказала она. – Мне давно расхотелось переезжать.

– И я не думаю, что вашей матушке этого сейчас хочется.

– Я уверена, что не хочется. Это с самого начала было недопониманием. Когда некоторые из нас не смогли выполнить все, чего вы желали, мы подумали… – И тут Белл умолкла, обнаружив, что вот-вот наговорит лишнего.

– Не будем больше об этом, – ответил сквайр. – Все позади, и я рад, что дело уладилось так удачно. Вчера я говорил с доктором Крофтсом.

– Правда?

– И он должен приехать и прожить у меня день перед свадьбой. Мы обо всем условились. Завтрак устроим в Большом доме. Только ты должна назначить день. Допустим, когда-нибудь в мае. И, дорогая, тебе надо будет принарядиться, вот тебе на это немного денег. Имей