Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

После ухода графа Джон глянул на часы и увидел, что до обеда еще минут сорок. На переодевание ему требовалось пятнадцать минут, так что он мог еще посидеть в кресле и обо всем подумать. Когда граф сказал, что не может сочувствовать плаксивому влюбленному, Джон поначалу очень рассердился. Жестокое слово больно его задело, и он продолжал злиться все полчаса, что сидел в кресле. Однако, возможно, оно помогло ему больше, чем все, сказанное графом прежде, – больше, нежели любое другое слово, какое граф мог бы употребить. «Плакса! Я не плакса! – сказал он себе, вскакивая с кресла и тут же садясь обратно. – Я ничего ему не говорил. Ничего ему не рассказывал. Зачем он ко мне пришел!» И все же, мысленно обвиняя лорда Де Геста, Джон знал, что лорд Де Гест прав, а сам он не прав. Он знал, что вел себя как плакса, и положил впредь держаться так, будто ничего не случилось. «Я не прочь поймать его на слове и пить вино, пока не напьюсь допьяна». Затем предпринял попытку ободрить себя песенкой:

Коли деве я не мил,

Я, считай, ее…

Однако песенка не помогала.

– Чего стоит человек, который пишет в стихах такие враки! Все знают, что он ее не забыл… то есть, конечно, если не был бесчувственной скотиной.

И тем не менее, когда пришло время сойти в гостиную, Джон постарался сделать, как советовал его друг, и вошел в комнату не с таким видом побитой собаки, какого ждали леди Джулия и граф. Они оба были здесь, и сквайр тоже, а меньше чем через минуту вошла Белл.

– Вы не видели сегодня Крофтса, Джон? – спросил граф.

– Нет, я не был там, где с ним можно столкнуться.

– Столкнуться! С ним теперь можно столкнуться где угодно, как я понимаю. Я приглашал его отобедать, но он, видать, считает неприличным обедать в одном доме два дня кряду. Такова ведь его теория, мисс Дейл?

– Не уверена, лорд Де Гест. В любом случае я эту теорию не разделяю.

И они сели за пиршество, и Джон еще до конца трапезы сумел изобразить, что ест жареную баранину с удовольствием.

Думаю, нет сомнений, что в таком несчастье, какое его постигло, убеждение страдальца, что обстоятельства дела известны всем окружающим, многократно усиливает его муки. Самый чувствительный, самый прекраснодушный молодой джентльмен, безусловно, может отлично пообедать после того, как получил отказ от предмета своих воздыханий, при условии, что никто из сотрапезников не знает о его маленькой неудаче. Однако тому же чувствительному и прекраснодушному молодому человеку трудно будет выказывать аппетит или гастрономическое удовольствие, если участники застолья знают все подробности его фиаско. Обычно, надо полагать, человек в таких обстоятельствах отправляется обедать в клуб либо ищет утешения под сенью дерев в каком-нибудь соседнем Ричмонде или Хэмптон-Корте. Там он молча размышляет о своей участи, а затем не без удовольствия уписывает свою тарелку жареных пряных рыбешек и отбивную со скромной пинтой хереса. Возможно, он отправляется в театр без спутников и у себя в ложе с горестным сарказмом раздумывает о тщете мира. Затем он возвращается домой, печальный, но менее печальный, чем прежде, и, куря сигару у открытого окна (возможно, с утешительным стаканом разбавленного бренди под рукой), клянется себе предпринять новую попытку. Можно утешиться в одиночестве либо в толпе несведущих людей, однако надо признать, что положение Джона Имса было незавидным. Его пригласили сюда ухаживать за Лили Дейл, а сквайра и Белл позвали при сем присутствовать. Пройди все хорошо, ничего лучше нельзя было бы вообразить. Он стал бы героем дня, и все бы его чествовали. Однако все повернулось иначе, и ему очень трудно было не впадать в плаксивость. В целом, впрочем, его усилия заслужили одобрение графа, и тот на прощанье сказал, что накануне Джон держался молодцом и все у него еще будет хорошо.

– И вы не должны сердиться, что я говорил с вами резко, – произнес граф.

– Я ничуть не рассердился.

– Рассердились-рассердились. Я того и добивался. Но вы не должны уезжать с обидой.

Он пробыл в усадьбе еще день, а затем вернулся в ведомство подоходного налога к неприятному колокольчику и еще более неприятному голосу сэра Раффла.

Глава LIX. Джон Имс мужает

В поезде на полпути к Лондону Имс вынул из кармана письмо и перечел. Первую часть пути он думал о другом, но постепенно решил сейчас об этом не думать и, дабы отвлечься, вернулся к письму. Оно было от Крэделла и гласило:

Ведомство подоходного налога, * мая 186***

Дорогой Джон!

Надеюсь, мои известия тебя не рассердят и то, что я пишу, не заставит тебя думать, будто я изменил нашей великой дружбе. Ничье [слово это было подчеркнуто] расположение я не ценю так, как твое, и хотя убежден, что после слов, которые ты говорил при мне неоднократно, у тебя нет справедливых оснований на меня сердиться, тем не менее в делах сердечных чужие чувства порой очень трудно понять, а когда затронута дама, иногда случаются ссоры.

Имс, когда в первый раз дошел до этого места, сразу понял, что будет написано дальше. «Бедняга Кодль! – сказал он себе. – Его захомутали, и он уже не выпутается».

Так или иначе, дело зашло так далеко, что я уже не могу ничего изменить, да и никакие земные соображения меня бы к этому не понудили. Узы дружбы очень сильны, но узы любви нерушимы. Конечно, мне известно все, что было между тобой и Амелией Ропер. Многое я слышал от тебя раньше, остальное она теперь рассказала мне с той чистосердечной прямотой, которая составляет самую примечательную черту ее характера. Она созналась, что некогда испытывала к тебе симпатию и ты своей настойчивостью вынудил ее считать себя твоей нареченной пассией [Крэделл, возможно, не вполне понимал, что означает употребленное им изящное слово]. Но теперь между вами все должно быть кончено. Амелия обещала быть моей [эти слова тоже были подчеркнуты], и моей я намерен ее сделать. От всей души желаю, чтобы улыбки Л. Д. утешили тебя в этом разочаровании.

Твой искренний друг

Джозеф Крэделл

P. S. Наверное, лучше рассказать тебе всё. У миссис Ропер были некоторые затруднения по поводу дома.