Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

может обратить ее в съестное для собственной выгоды. Так началась великая распря. Бедного сквайра, разумеется, призвали в судьи, и тот, оттягивая решение, сколько мог, в конце концов вынужден был под напором Джоллифа постановить, что Хопкинсу нельзя брать ничего без спросу. Хопкинс, когда хозяин сообщил ему вердикт, прикусил старую губу и молча повернулся на старых каблуках. «Во всех других именьях так», – пытался оправдаться сквайр. «В других имениях!» – фыркнул Хопкинс. Где сыщешь другого такого садовника? Едва ли надо говорить, что он решил не подчиняться приказу. Джоллиф на следующее утро известил сквайра, что приказ нарушен. Сквайр молча злился, мечтая, чтобы Джоллифа насмерть завалило упомянутой кучей. «Если все станут делать, кто что хочет, – сказал Джоллиф, – никакого порядка не останется». Сквайр понимал, что коли приказ отдан, то должен исполняться, и после долгих душевных терзаний решил объявить Хопкинсу войну.

На следующее утро он увидел, как старик в одиночку катит на огород большую тачку навоза. Обычно Хопкинсу не приходилось выполнять такие работы самолично. У него был помощник, который колол дрова, носил воду и катал тачки, – один, а часто и два. Сквайр, заметив ослушника, велел тому остановиться.

– Хопкинс, – сказал он, – отчего вы не спросили разрешения, прежде чем брать навоз?

Старик отпустил тачку, глянул хозяину в лицо, плюнул на ладони и вновь взялся за рукояти.

– Хопкинс, так не годится, – произнес сквайр. – Стойте, где стоите.

– Что не годится? – вопросил Хопкинс, по-прежнему держа рукояти тачки, но вперед пока не продвигаясь.

– Поставьте тачку, Хопкинс.

И Хопкинс ее поставил.

– Вы понимаете, что прямо нарушаете мой приказ?

– Сквайр, я здесь уже почти семьдесят лет.

– Даже если бы вы проработали здесь сто семьдесят лет, не дело, чтобы в имении было больше одного хозяина. Хозяин здесь я, и я намерен положить этому конец. Отвезите навоз обратно на двор.

– Обратно на двор? – очень медленно повторил Хопкинс.

– Да, обратно на двор.

– Что… у всех на глазах?

– Да. Вы не подчиняетесь мне у всех на глазах?

Хопкинс мгновение медлил, глядя в сторону и качая головой, как будто должен был хорошенько подумать, но, хорошенько подумав, нашел наконец-таки верное решение. Он схватил тачку и почти рысью поспешил со своей добычей в огород. При такой прыти сквайр не мог бы его остановить, да мистер Дейл и не хотел драться со слугой. Но он в ярости крикнул садовнику вслед, что если тот его не послушается, то будет жалеть об этом всегда. Хопкинс на бегу покачал головой, выгрузил тачку перед огуречным парником, тут же вернулся к хозяину и вручил ему ключ от оранжереи.

– Хозяин, – сказал Хопкинс, пересиливая одышку, – вот… вот ключ. Конечно, мне не нужно предупреждения, и жалованье за неделю можете не платить. Домик освобожу до вечера, а что до богадельни, думаю, меня примут сразу, если ваша честь напишет им записку.

Как хорошо знал сквайр, у Хопкинса имелись триста или четыреста фунтов, так что слова про богадельню, очевидно, были добавлены для пущей мелодраматичности.

– Не дурите, – рявкнул сквайр, почти скрежеща зубами.

– Знаю, я вел себя как дурак, – ответил Хопкинс. – Не удержал себя в руках. Взыграло ретивое. Ежели человек не может удержать себя в руках, лучше ему уволиться и умереть в богадельне.

И он вновь протянул ключ. Однако сквайр ключа не взял, так что Хопкинс продолжал:

– Наверное, мне лучше следить за освещением и прочим, мистер Дейл, пока вы не найдете замену. Жаль будет, если виноград пропадет, а он, вы видели, весь годится на стол. Никогда еще такого урожая не было. Я с ним возился, ни одной ночи как следует не спал с февраля. Тут никто в винограде не смыслит, да и вообще нигде в округе. Графский главный садовник нисколько своего дела не знает, а и знал бы, сюда бы не пошел. Думаю, мне нужно оставить ключ у себя, пока вы не найдете замену, мистер Дейл.

Так наступило двухнедельное междуцарствие, ужасные страницы в анналах Оллингтона. Хопкинс по-прежнему жил в своем домике и усердно пестовал виноград. Пестуя виноград, он приглядывал и за всем остальным в оранжерее, но не заглядывал в сад, не брал жалованья – отсылал обратно сквайру деньги, которые ему пытались вручить, – и всем твердил, что уволен. Он постоянно ходил с каким-то жутким сельскохозяйственным орудием в руке, с которым, как утверждали, собирается напасть на Джоллифа, но Джоллиф мудро избегал попадаться ему на глаза.

Как только миссис Дейл и Лили решили, что бегство из Малого дома отменяется, Лили сообщила об этом Хопкинсу.

– Мисс, – ответил тот, – когда я говорил с вами и вашей матушкой, я знал, что вы послушаетесь голоса разума.

Лили ничего другого и не ждала – она знала, что Хопкинс, разумеется, припишет заслугу убедительности своих речей.

– Да, – сказала она, – мы решили остаться. Дядюшка этого желает.

– Желает! Скажете тоже, мисс. Это не просто желание. Мы все этого желаем. Давайте разберемся, что к чему. Вот есть дом…

– Хопкинс, мы все уже решили. Мы остаемся. А спросить я хотела вот что: не поможете ли вы разобрать вещи?

– Что? Прям нынче вечером?

– Да. Мы хотим, чтобы к их возвращению из Гестуика все уже стояло по местам.

Хопкинс почесал в затылке. Он не хотел сдаваться на предложение, которое могло показаться детским, но в конце концов уступил, чувствуя, что дело само по себе хорошее. Миссис Дейл согласилась, посмеиваясь над капризом Лили, так что по крайней мере часть вещей распаковали довольно быстро, и Лили с Хопкинсом стали на время очень близки. Впрочем, распаковка и расстановка была еще не закончена, когда разразилась война из-за навоза, посему Хопкинс, когда не сумел удержать себя в руках, пришел к Лили и, повергнув к ее ногам всю тяжесть и всю славу прожитых лет, взмолился, чтобы она уладила дело.

– Меня убивает, мисс, когда я вижу, как они обрезают спаржу. Это не обрезка, это вырезка, и хорошего, и плохого, под одну гребенку. И они сажают растения, где я не хотел, хотя знают, что я этого не хотел. Я стою рядом и молчу. Я скорее умру. Но, мисс Лили, уж сколько я выстрадал, потому что не удержал себя в руках… вы всё знаете, мисс… никто не поймет… никто… никто… никто. – И Хопкинс, отвернувшись, заплакал.

– Дядюшка, – сказала Лили, тихонько подходя к сквайру, когда тот сидел в кресле, – я пришла просить вас о большом одолжении.

– О большом одолжении. Что ж, вряд ли я сумею в чем-нибудь тебе сейчас отказать. Надеюсь, ты не попросишь пригласить еще одного графа?

– Еще одного