Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

достаточно хороша для Джозефа Крэделла на любой день недели. Бедняга Крэделл! После этого упоминания он на наших страницах больше не появится. Я не могу не думать, что воздаяние многократно превосходило его грехи. Он был глупее и слабее нашего друга и героя, но, насколько я знаю, не хуже его по моральным качествам. Однако именно глупых и тщеславных настигают кары – такие тяжкие и частые, что невольно возникает мысль, будто глупость и тщеславие – самые непростительные из грехов. По поводу Крэделла могу сообщить, что он действительно сочетался браком с Амелией и не без гордости занял место напротив хозяйки дома за столом миссис Ропер и что он действительно взял на себя все тещины долги. Для рассказа о его дальнейшей судьбе места на этих страницах не осталось.

Отойдя от Бертон-Кресента, Имс взял кэб и приехал на службу к четырем, как раз когда остальные уже уходили. Крэделл ушел раньше, так что Имс в тот день его не увидел, но имел случай пожать руку мистеру Милу, который обошелся с ним со всей приветливой учтивостью, положенной важной персоне, ибо личный секретарь – персона если не важная, то полуважная и заслуживает известного почтения. Затем он миновал в коридоре мистера Ласки, семенившего, как всегда, с большой книгой входящих документов под мышкой. Мистер Ласки, невзирая на обычную свою спешку, замедлил шаркающий шаг, но Имс почти не удостоил его кивком. Мистер Ласки, впрочем, не оскорбился: он знал, что личный секретарь главного уполномоченного гостил у графа, так можно ли ожидать от него большего? Наконец Джон вступил пред августейшие очи сэра Раффла и обнаружил, что великий человек надевает ботинки в присутствии Фитцговарда. Впрочем, ботинок этих Фитцговард не касался, о чем при случае на преминул сообщить Джону Имсу.

Сэр Раффл был сама учтивость и благодушие.

– Счастлив снова вас видеть, Имс, да, право слово, хотя мы с Фитцговардом в ваше отсутствие отлично ладили, не так ли, Фитцговард?

– О да, – процедил Фитцговард. – На короткий срок, пока Имс был в отъезде…

– Знаю, для того, чтобы оставаться тут надолго, вы слишком ленивы, но вы в другом месте свой куш отхватите, так что это не имеет значения. Кланяйтесь от меня герцогине, когда ее увидите.

И Фитцговард вышел.

– Как поживает мой дорогой старый друг? – спросил сэр Раффл, как будто на всем свете у него нет приятеля стариннее и дороже лорда Де Геста. А ведь он должен был знать, что Джону Имсу об этом известно не меньше, чем ему самому. Однако есть люди, для которых превеликое удовольствие называть друзьями лордов и маркизов, даже если они отлично понимают, что никто не верит ни единому их слову, даже если знают, с каким презрением к ним относятся и как долго будут за глаза высмеивать их тщеславие. Это легкая форма умопомешательства, распространенная во внешних дворах любой аристократии, а так как ему сопутствует много досады и лишь слабенькое удовольствие, не следует осуждать его чересчур сурово.

– Как поживает мой дорогой старый друг?

Джон заверил, что у его дорогого старого друга все обстоит благополучно, и у леди Джулии все обстоит благополучно, и в дорогой старой усадьбе все обстоит благополучно. Сэр Раффл теперь упоминал «добрую старую усадьбу» так, будто хорошо ее знает.

– Дичи много? Охота обещает быть хорошей? – Сэр Раффл говорил с величайшим участием и почти дружеской приязнью. – Кстати, Имс, где вы сейчас живете?

– Еще не устроился нигде. Сейчас живу в гостинице Большой Западной железной дороги.

– Превосходное место, только жить там целый сезон дороговато.

Джонни собирался провести в гостинице всего одну ночь, однако вслух этого не сказал.

– Кстати, загляните-ка к нам сегодня на ужин. Леди Баффл очень хочет с вами познакомиться. Будут еще один-два гостя. Я звал моего друга Дубелло, но там какая-то ерунда происходит в нижней палате, и он не уверен, что сможет выбраться.

Джон оказался любезней лорда Дубелло и обещал прийти. «Интересно, какова леди Баффл?» – думал он, шагая по улице.

Он остановился в гостинице, не зная, где искать жилье, и здесь мы его оставим над бараньей отбивной за одним из тех столов, что со стороны выглядят так заманчиво, но так неуютны на самом деле. Я говорю сейчас не об упомянутом превосходном заведении, но о природе таких столов в целом. Отбивная в гостиничной кофейне вовсе не пиршество, которому позавидуют боги, а если заменить отбивную супом, рыбой, первым блюдом, вторым блюдом и всем прочим, это не улучшит дело, а только ухудшит. Что за радость сидеть одному на стуле, набитом конским волосом, и смотреть на снующих с полотенцами официантов? Никто, кроме англичан, не удумал обрекать себя на такое! Однако здесь мы Джона Имса оставим, и да будет мне позволено заявить, что лишь сейчас, в эту минуту, вступил он в пору возмужания. До сих пор он был зеленым юнцом – так сказать, теленком, сохраняющим свою телячесть дольше, нежели обычно бывает у молодых бычков, но обещающим, вполне возможно, стать быком ничуть не хуже остальных. Его предшествующая жизнь, какой она описана на этих страницах, успехами не блистала; он едва ли достоин той роли героя, которую ему пришлось играть. Я чувствую, что зря отдал предпочтение зеленому юнцу и лучше бы рассказал свою историю, если бы заметнее вывел на первый план мистера Кросби. Он по крайней мере обзавелся женой, как следует герою, а вот моего бедного Джонни я вынужден оставить безо всяких матримониальных перспектив.

Так он размышлял о себе, сидя в тоске за одиноким столом в гостиничной кофейне. Он признал, что был до сих пор мальчишкой, но в то же время принял некое решение, которое, надеюсь, поможет ему с этого дня сделаться мужчиной.

Глава LX. Заключение

Было начало июня, когда Лили отправилась к дяде в Большой дом просить за Хопкинса – просить, чтобы Хопкинсу вернули все привилегии главного садовника Большого дома. В этом была некоторая нелепость, учитывая, что никто его этих привилегий не лишал, однако ссора заключалась в следующем.

Уже много лет между Хопкинсом и управляющим Джоллифом существовал спорный вопрос касательно… навоза. Хопкинс делал вид, будто может брать его, когда вздумается, никого не спрашивая. Джоллиф в ответ намекнул, что, коли так, пусть Хопкинс забирает весь навоз. «Но не могу ж я его есть», – сказал Хопкинс. Джоллиф только фыркнул, подразумевая (так считал Хопкинс), что, хотя садовник не может съесть груду навоза длиной пятьдесят футов и высотой пятнадцать – не может съесть буквально, – он