Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

И тем не менее леди Гленкора при всей своей очаровательности ухитрилась в первый же сезон доставить беспокойство близким и довести маркиза Олдрики почти до отчаяния. В Лондоне был в то время молодой человек, спустивший каждый шиллинг, когда-либо от кого-либо полученный, очень любящий бренди, известный в Ньюмаркете, но не пользующийся там доверием, подверженный, как говорили, всем возможным порокам, с которым собственный отец не разговаривал, – и с ним-то леди Гленкоре никогда не надоедало танцевать. Однажды утром, сверкнув глазами – а ее круглые голубые глаза умели сверкать, – она сказала своему родственнику-маркизу, что Бурго Фитцджеральда напрасно так чернят. Ах, что было делать в таких обстоятельствах маркизу-опекуну, заботящемуся о судьбе фамильной собственности?

Однако еще до конца сезона маркиз и герцог совершенно успокоились; будем надеяться, что и леди Гленкора осталась довольна. Мистер Плантагенет Паллисер дважды с ней танцевал, затем сделал предложение. Он имел разговор с маркизом, которого все в высшей степени устроило, и дело было слажено. Гленкора, без сомнения, рассказала будущему мужу, как приняла простое золотое колечко от Бурго Фитцджеральда и как его сейчас вернула, но вряд ли упомянула прядь волнистых золотых волос, которые Бурго и поныне хранит в своей шкатулке для таких сокровищ.

– Плантагенет, – сказал герцог с несвойственной ему теплотой, – в этом, как и во всем, вы показали себя таким, каким я только мог желать. Я уже сказал маркизу, что Мэтчингский приорат со всеми землями будет передан вам немедленно. Лучшая сельская усадьба, какую я знаю. Гленкора получит Хорнс в качестве свадебного подарка.

Однако больше всего мистера Паллисера обрадовало искреннее ликование мистера Фодергилла. Наследник Паллисеров исполнил свой долг, и мистер Фодергилл был неподдельно счастлив.

Глава LVI. Мистер Кросби вновь обретает счастье

В предыдущей главе рассказывалось, что в конце апреля леди Де Курси давала большой прием, и читатель мог заключить, что дела Де Курси выправились, однако, боюсь, вывод этот неверен. Во всяком случае, дела не выправились у леди Александрины, ибо она, едва мать приехала в Лондон, бросилась на Портман-сквер с долгим рассказом о своих горестях.

– Ах, мама, не поверишь, но он со мной почти не разговаривает.

– Дорогая, у мужчин бывают недостатки похуже.

– Я целый день одна. Никуда не выхожу. Он никогда не предлагает нанять мне экипаж. На прошлой неделе один раз пригласил меня погулять во время дождя. Я видела, что он ждал, когда начнется дождь. Только подумать, я не провела в гостях и трех вечеров за месяц, если не считать визитов к Амелии, а теперь он говорит, что больше я никуда не поеду, потому что экипаж так дорог. Ты не поверишь, до чего нехорош дом.

– Мне казалось, дорогая, что ты сама его выбрала.

– Я его смотрела, но, конечно, я не знала, каким должен быть дом. Амелия сказала, дом нехорош, но он настоял. Он ненавидит Амелию, постоянно старается словами унизить ее и мистера Гейзби. Мистер Гейзби уж по крайней мере не хуже его. Можешь вообразить? Он уволил Ричарда. Ты никогда Ричарда не видела, но он был очень хорошим слугой. Он уволил Ричарда и не говорит о том, чтобы взять другого лакея. Я не могу жить без прислуги.

– Милая моя девочка, не думай от него уйти.

– Но я об этом думаю. Ты не представляешь, как мне живется. Он никогда со мной не говорит, никогда. Домой возвращается перед обедом в половине седьмого и сразу идет в гардеробную. За обедом всегда молчит, а после обеда уходит спать. Завтракает всегда в девять, уходит в половине десятого, хотя я знаю, что на службу ему надо только к одиннадцати. Если я чего-нибудь хочу, он говорит, нам это не по средствам. Никогда прежде я не считала его скупым, но теперь уверена, что в душе он скряга.

– Лучше скряга, чем мот, Александрина.

– Не знаю, что лучше. Хуже, чем сейчас, мне бы все равно не было. Сказать, что я несчастна, – значит не сказать ничего. Что мне делать, запертой в таком доме одной с девяти часов утра до шести вечера? Все знают, что он за человек, поэтому никто меня не навещает. Честно тебе говорю, мама, я этого не вынесу. Если ты мне не поможешь, я обращусь к кому-нибудь еще.

Таким образом, можно утверждать, что дела у этой ветви Де Курси шли неблагополучно. Неблагополучно они шли и у других ветвей. Лорд Порлок женился, выбрав себе спутницу жизни не из сливок аристократического общества. Когда мать попыталась выгораживать его перед отцом, тот накинулся на нее так, что она вынуждена была объявить: такое обращение больше сносить невозможно. Итак, графиня уехала в Лондон вопреки прямому запрету мужа, прикованного к своей комнате подагрой, и там назло ему дала прием, чтобы у нее за спиной не говорили, будто она сбежала от мужа в полном отчаянии.

– Я терпела дольше, чем вытерпела бы любая другая женщина в Англии, – сказала она Маргаретте. – Покуда я думала, что кто-нибудь из вас выйдет замуж…

– Не надо об этом, мама, – ответила Маргаретта с легким недовольством. Она сама нередко говорила матери, что оставила всякую мысль о замужестве, однако слышать, что время ее ушло, ей было неприятно.

– Розина поселится у Амелии, – продолжала графиня. – Мистер Гейзби согласен и позаботится, чтобы у нее были средства на покрытие собственных расходов. Нам же с тобой, дорогая, я предлагаю уехать в Баден-Баден.

– А как быть с деньгами, мама?

– Мистеру Гейзби придется это устроить. Что бы ни говорил твой отец, я знаю, деньги есть. Там расходы будут куда меньше, чем здесь.

– А что папа будет делать один?

– Тут я ничего исправить не могу. Никто не знает, что мне пришлось вынести. Еще год такой жизни меня убьет. Твой отец ругается все страшнее и страшнее, и я каждый день боюсь, что он ударит меня костылем.

В таких обстоятельствах нельзя сказать, что Де Курси благоденствовали.

Однако леди Де Курси, решая уехать в Баден-Баден, вовсе не собиралась брать с собой младшую дочь. Сама она терпела много лет, а теперь Александрина не смогла вытерпеть и полгода, более того, жалуется в первую очередь на то, что ее муж молчун. Мать чувствовала, что ни одна женщина не вправе сетовать на такую печаль. Если бы ее граф ничем другим не согрешил, она охотно осталась бы с ним до гроба.

Впрочем, я не уверен, что Александрине жилось лучше, чем ее матери. Она почти не преувеличивала, говоря, что муж