Вечер - Кент Харуф

В следующие дни они снова выходили на поиски. Как-то субботним утром нашли второй стул. В другой день обнаружили пять красных свечей в картонной коробке и стеклянный подсвечник, выщербленный только с одного краю. В сарае они зажгли одну свечу, сели и смотрели друг на друга. Был конец дня, почти вечер, и вдруг они услышали, как по переулку едет машина, шины скрипят по гравию. Они сидели, не дыша, глядя друг другу в глаза, а потом машина уехала, не остановившись, и они принялись тихо беседовать в мерцающем свете свечи, пока снаружи сгущались сумерки.

– Мне пора. Дедушка ждет ужина.

– Тебе еще рано идти, – сказала она.

– Придется уйти очень скоро.

12

Они припозднились с этим. Стояла уже середина осени. Они задержались, помогая Виктории Рубидо устроиться в Форт-Коллинзе, а после с ее отсутствием на них напала столь непривычная апатия, а потом они занимались продажей годовалых волов на аукционе. Так что был уже разгар осени, октябрь, когда они решили перегнать быков с пастбища, где паслись коровы.

Видимо, из-за этого все и случилось. Только вот после, лежа в белоснежной постели в Холтской окружной мемориальной больнице, пялясь в окно на голые деревья, Рэймонд не мог сказать наверняка, в этом ли было дело, – несмотря на то что они с братом занимались скотом всю жизнь.

Их было шесть в загоне – черных быков ангусской породы. Теперь люди предпочитали черный скот. Сорок лет назад у них были только беломордые герефорды. Теперь скот был черный, потому что он выше ценился на скотобойнях. Условности и мода – вот и все причины.

Бодряще холодным утром они перегнали быков в дощатый загон рядом с сараем. Небо в вышине было затянуто тучами, не теми, из которых потом пойдет дождь или снег, просто оно было холодным и пасмурным.

Братья проверяли каждого быка, решали, хотят ли они избавиться от кого-то из них, и один бык вел себя нервно, фыркал, будто собирался подраться. Прежде с ним не было проблем, разве что слегка неспокойный, как все быки черной ангусской породы, ничего необычного. Ему было уже пять лет, они купили его три года назад на аукционе, заплатили двести пятьдесят долларов. Перед этим проверили его родословную: кто был его отец, сколько молока давала его мать, каков был его вес при рождении, отлучении от матери и в годовалом возрасте, что показал анализ на фертильность. Они внимательно осмотрели его в пронумерованном загоне еще до начала аукциона, и обоим понравилось его телосложение. Он был уже тучным и грузным для двухлетки, с развитой мускулатурой и мощной шеей, с большой широкой тупой мордой, без рогов, с ясными черными глазами, которыми он смотрел на них из-под черных ресниц – почти девичьих, но что-то еще было в этих глазах, будто он прекрасно понимал, на что способен. Он был правильно сложен, с длинным туловищем, хорошей прямой спиной, ноги расположены строго под телом. Препуций тоже был нормальный – расположен достаточно высоко, не будет раниться, задевая полынь или мыльнянку, а значит, не будет формироваться рубцовая ткань, которая помешает покрывать коров, для чего быка и покупают.

Так что они торговались за него, когда он вышел на площадку, а после Рэймонд выписал чек женщине на кассе, и они повезли его домой в полуприцепе для скота. И в срок от него появились телята – хорошие, все здоровые и крепкие, они быстро набирали вес, как и он сам. И все же с самого начала он был слегка норовист.

Теперь он был последним из шестерых быков, которых они осматривали этим холодным и пасмурным октябрьским утром. Остальных уже перегнали в соседний загон. Братья Макфероны находились с ним в одном загоне, разглядывали его, ходили вокруг, и земля под их ногами была мягкой и рыхлой, пылила остатками сухого навоза. Они были одеты по погоде, похожи на близнецов в холщовых рабочих куртках, джинсах и ботинках, в кожаных перчатках, в старых грязно-белых шляпах, плотно сидевших на круглых головах и надвинутых на глаза. Их лица были обветрены докрасна, глаза помутнели от пыли, а из носов от холода немного текло.

– Что ж, – сказал Рэймонд, – выглядит нормально.

– Продержится еще год, – согласился Гарольд. – Зад слегка отощал. Но в целом ничего.

Пока они обсуждали его, бык пристально следил за ними. Поворачивал к ним голову, когда они ходили вокруг него.

– Непохоже, что он хочет на покой.

– Не сегодня, – отозвался Рэймонд. – Выглядит так, будто готов работать еще лет пять. Может, нас обоих переживет.

– Тогда ладно, – согласился Гарольд.

Он прошел мимо быка к тяжелым стальным литым воротам, чтобы открыть их и впустить быка к остальным. Взвинченный оттого, что его оставили одного, бык повернулся, фыркая и роя землю копытом, чтобы пройти, но ворота открылись еще не до конца, и, когда он рванул в узкий проход, нажал на дверцы всем своим весом, ударился о столб плечом, его отбросило назад, копыта заскользили по земле, и он упал, а ворота с лязгом захлопнулись. Он резко встал и рванул вперед с фырканьем и ревом, мотая туда-сюда головой, глядя только на Гарольда. Бык опустил голову и ударил Гарольда в грудь, сбив его с ног у закрытых ворот.

– Ах ты сукин сын! – завопил Гарольд.

Он ударил быка, пытался отбрыкаться. Но тот снова налетел на него, поднял, подсунув голову под грудь и живот Гарольда, и снова распластал о железные ворота. Гарольд пытался кричать, но не смог издать ни звука. Бык отступил, и Гарольд соскользнул на землю, но тут бык принялся бодать его головой.

Рэймонд увидел это и подбежал сзади, ударил быка кулаком в перчатке по заду, схватил за хвост, чтобы отвлечь, чтобы зверь отвернулся.

– Черт бы тебя побрал! – вопил он. – Эй! Эй!

Бык развернулся, тяжело раскачиваясь, и со всей силы, вложив весь свой вес, швырнул Рэймонда через загон и, когда старик упал, двинулся к нему, опустив морду, раскачиваясь, и ударил его головой в спину. Рэймонд перекатился лицом в грязь, ему удалось подняться.

– Эй! – заорал он. – Эй!

Бык снова сбил его с ног, ударил по ноге, пока Рэймонд пытался пинаться, а затем старик снова поднялся и поковылял прочь от быка. Тот стоял и смотрел на него.

Потом бык вновь развернулся к Гарольду, который лежал в загоне лицом вниз. Бык подошел и снова принялся бодать его своей большой головой. Кувыркаясь в грязи, пинаясь и извиваясь, Гарольд наконец смог перекатиться под низкой планкой загона,