Вечер - Кент Харуф

два часа назад, она не сдвинулась с места. Она будто бы даже и не рассматривала такую возможность, словно считала, что, если будет сидеть у его постели, отказываясь двигаться, предотвратит все плохое, что происходит – с ним или с кем-то еще, кого она любила в этом мире. Она все еще держала Кэти на коленях, и Рэймонд с малышкой спали.

Услышав, что Мэгги с Гатри вошли в палату, Рэймонд проснулся. Он оглянулся, и было ясно по его лицу, что он только что вспомнил.

– О господи, – проговорил он. – О господи.

15

Потом Гатри с Мэгги покинули палату и уехали, а Виктория осталась в больнице и, склонившись к Рэймонду, сообщила ему, что поедет ночевать к Мэгги, когда закончатся часы посещений.

Санитарка принесла Рэймонду ужин на подносе, но старик не захотел есть. Еда не могла принести ему утешения, да он и не был голоден. Виктория скормила немного яблочного соуса Кэти, и малышка взяла ложку и поела сама, а после уселась на пол с карандашами и фломастерами, рисовала, пока не устала, и тогда Виктория уложила ее в пустую кровать у двери, укрыла ее легкими хлопковыми одеялами.

– Она притомилась, – заметил Рэймонд.

– Я думала, она поспит в машине по дороге сюда, но нет, – отозвалась Виктория. – Всю дорогу болтала.

Виктория держала Рэймонда за руку. Она сидела возле него, как и прежде, на стуле у койки, прикрыв дверь, чтобы не было слышно шагов людей, проходящих мимо, разговоры в коридоре.

– Как учеба? – спросил он. – Все хорошо?

– Нормально. Сейчас это кажется не слишком-то важным.

– Понимаю. Но тебе надо продолжать.

– Я побуду дома какое-то время.

– Не стоит пропускать учебу.

– Вреда не будет, если чуть-чуть пропущу. Это важнее.

Она поправила простыню возле его шеи.

Рэймонд взглянул на нее, затем на потолок, выложенный плиткой, поерзал в постели.

– Не могу не думать о нем, – проговорил он. – Он так и стоит у меня перед глазами.

– Хочешь, поговорим об этом?

– Все случилось так быстро. Невозможно предугадать, что сделает животное. Никогда. Я знал, что этот бык такой, но он никогда прежде не нападал.

– Ты ничего не мог сделать, – ответила она. – Ты ведь и сам знаешь.

– Оно не помогает, это знание. Я все прокручиваю случившееся в голове снова и снова. Должно было быть что-то, какая-то возможность.

– Ему было больно?

– Да. В конце было очень тяжко. Я рад, что это не затянулось надолго. Но я не понимал, насколько все плохо. Думал, он справится, выкарабкается. Мы всю жизнь прожили вместе.

– Вы всегда ладили друг с дружкой?

– Да, милая, ладили. Мы никогда не ссорились. Мы спорили порой, но до ссор не доходило. На другой день все заканчивалось. Мы соглашались по большинству вопросов. Даже без каких-то особых обсуждений.

– Вы никогда не думали о другой жизни?

– О какой, милая?

– Не знаю. Жениться, может. Разъехаться.

– Что ж. Однажды Гарольд заинтересовался женщиной, но ей понравился кто-то другой. Это было очень давно. Она все еще живет в городе, у нее двое взрослых детей. Он всегда считал себя тугодумом, полагаю. Возможно, изначально ничего бы не вышло. Гарольд был человеком привычки.

– Но у него были хорошие привычки, – откликнулась Виктория. – Правда же?

– По-моему, да, – согласился Рэймонд. – Он был замечательным братом.

– И он был добр ко мне, – сказала Виктория. – Я все жду, что он вот-вот войдет в эту дверь, скажет что-то смешное, и на нем будет эта его старая грязная шляпа, как обычно.

– Таким он и был, верно? – отозвался Рэймонд. – Мой брат всегда по-особому носил шляпу. Его можно было издалека узнать. За два квартала. О черт, я уже так по нему тоскую!

– Я тоже, – сказала она.

– Не верится, что когда-нибудь я перестану о нем тосковать, – признался Рэймонд. – От некоторых событий невозможно оправиться. Наверно, это одно из таких.

16

Когда он пришел домой после игр в сарае с Деной, дедушка уже улегся в своей спаленке в дальней части дома и, когда мальчик включил свет, приподнялся на локтях в фуфайке с длинными рукавами – седые волосы растрепаны, взгляд дикий.

– Выключи! – потребовал он.

– Что с тобой, деда?

– Плохо себя чувствую.

– Хочешь ужинать?

– Хочу, чтобы ты выключил этот чертов свет, вот и все.

Ди-Джей выключил свет и ушел на кухню. Сделал тост с кофе, отнес их на большой тарелке в спальню, но старик уже уснул.

Ночью он услышал, как дед встал. Долго сидел в туалете, затем прошаркал в спальню. Сквозь тонкую стенку мальчик слышал, как скрипят под его весом пружины кровати, потом старик закашлялся. А после харкал.

Утром, когда мальчик пришел проведать старика, тот не спал. Он казался тщедушным под тяжелым стеганым одеялом, седые волосы торчали в разные стороны, а руки, толстые и красные, видневшиеся из манжет фуфайки, безвольно лежали поверх одеяла.

– Ты будешь вставать, дедушка?

– Нет. Не хочется.

– Я сварил кофе.

– Ладно. Принеси.

Он принес кофе, старик сел в постели и попил немного, затем поставил кружку на стул возле кровати и снова лег. Едва выпрямившись, начал кашлять. Покрутился, потянулся под подушку, достал из-под нее грязный платок, сплюнул в него и вытер им рот.

– Похоже, ты заболел, деда.

– Не уверен. Иди лучше в школу.

– Не хочу.

– Уходи. Все будет нормально.

– Мне лучше остаться дома с тобой.

– Нет. Тут не о чем беспокоиться. Болел я и похуже, всегда выздоравливал. Как-то у меня была температура сто шесть и один[5], ты тогда еще и не родился. А теперь иди, говорю же.

Мальчик с тяжелым сердцем ушел в школу, все утро сидел за партой на задних рядах, но мыслями был дома. Все эти унылые часы он мало внимания уделял школьным заданиям. Учительница заметила это, подошла к его парте и встала рядом.

– Ди-Джей, что-то не так? Ты ничего не делаешь все утро. На тебя это непохоже.

Он пожал плечами и уставился на доску.

– Что тебя беспокоит?

– Ничего меня не беспокоит.

– Непохоже.

Он взглянул на нее. Затем опустил голову, взял карандаш и принялся решать задачки по математике, которые она ему дала. Учительница наблюдала за ним какое-то время, затем вернулась к своему столу в передней части класса. Когда она снова взглянула на него несколько минут спустя, он уже перестал работать.

В полдень, когда их отпустили из школы на ланч, он тут же сбежал. Помчался домой через городской парк и блестящие на солнце железнодорожные пути, не останавливался, пока не прибежал домой. Постоял на кухне, чтобы