Вечер - Кент Харуф

– Вряд ли я хорошо выгляжу, – согласился Рэймонд. – Не на что тут смотреть.

Гатри и Мэгги вышли из больницы и поехали сперва домой к Гатри по ту сторону от железной дороги, в северную часть Холта, на Рейлроуд-стрит. Дома Гатри оставил записку на кухонном столе для своих сыновей, Айка и Бобби: напомнил им об обязанностях на конюшне, велел разогреть суп на плите, объяснил, что вернется поздно. Написал, что Рэймонд Макферон в больнице и ему нужна помощь, но он позвонит им позже из его дома или из приемного покоя больницы. Потом они с Мэгги поехали в старом красном пикапе Гатри через город на юг по двухполосному шоссе к ранчо Макферонов. Солнце уже садилось, и плоская равнина вокруг них отливала золотом, длинные тени от заборных столбов пересекали придорожные канавы.

Они свернули с шоссе на гравийную дорогу, затем вновь поехали на юг по дорожке к дому, остановились возле проволочных ворот. Мэгги высадилась, прошла к дому, а Гатри подъехал ближе и припарковался у сарая, затем тоже вышел из машины в вечернюю прохладу. Шесть быков ждали в загоне, развернув спины к ветру; он подошел к воротам на пастбище, перелез через забор и открыл створки. Быки посмотрели на него, и сначала один, а потом остальные тяжело протопали из загона. Он отошел в сторону и смотрел, как они проходят через ворота. Один из них прихрамывал, и даже в сгущавшихся сумерках Гатри видел, что на его бедре запеклась кровь. Выйдя на пастбище, быки еще больше замедлились, шли тяжелым, неспешным шагом, и он закрыл за ними ворота, проверил уровень воды в поилке, затем вернулся к сараю, отогнал пикап к югу, открыл ворота из колючей проволоки, выехал, тарахтя и дребезжа, на пастбище и принялся осматривать коров, телят и телок. Скот пялился на него в свете фар, глаза животных сверкали, как рубины. Когда он приближался, они отходили в сторону от пикапа, телята убегали, задрав хвосты, и он не увидел ничего тревожного. Две старые коровы породы блэкболди увязались было за ним, но затем замерли, встали как вкопанные, глядели, как удалявшийся пикап прыгает по кочкам и фары выхватывают из темноты островки полыни и мыльнянки, а Гатри вернулся к воротам, выехал из них, закрыл их за собой, а затем завел верховых лошадей в конюшню, накидал им вилами сена с чердака, снова сел в пикап и подъехал к дому.

Теперь в доме везде горел свет. Мэгги Джонс уже перемыла посуду, поставила ее сушиться возле раковины, отдраила старую эмалированную плиту, прибралась на кухонном столе, расставила стулья по местам, подмела пол. Она была в нижней спальне, когда вошел Гатри, там он ее и обнаружил.

– Ты готова ехать? – спросил он.

– Я подумала, что Рэймонду лучше спать здесь, – ответила она. – Ему будет неудобно ходить по лестнице в гипсе.

– Об этом я не подумал, – признался Гатри.

Он смотрел, как она туго натягивает простыню, подтыкает ее, расстилает стеганое одеяло.

– А как же Виктория и Кэти? Я думал, это их комната.

– Перенесу колыбельку в гостиную. И постелю Виктории на диване.

– По-твоему, она останется на какое-то время?

– Она этого захочет.

– А как же учеба?

– Не знаю. Но она захочет быть здесь и заботиться о нем. Я в этом уверена.

– Ему это не понравится, – сказал Гатри. – Рэймонд не захочет, чтобы она оставалась дома и пропускала из-за него колледж.

– Нет. Не понравится. Но, думаю, ему придется это принять. Поможешь мне разобрать кроватку, чтобы пронести ее в дверь?

– Схожу за инструментами.

Гатри пошел к пикапу, под задним сиденьем нашел плоскогубцы, пару отверток и гаечный ключ в коробке с инструментами, вернулся в дом. Разобрав кроватку и выкатив ее в гостиную, они заново собрали ее, поставили у стены, застелили старый диван чистой простыней, положили пару зеленых шерстяных одеял и пожелтевшую подушку, которую Мэгги нашла в кладовке. Постояли, оглядели свою работу. Стены в комнате были оклеены обоями со старым цветочным узором, который уже сильно выцвел, были видны подтеки с потолка, и два клетчатых кресла стояли напротив старого телевизора.

– Думаю, теперь можно ехать, – сказала Мэгги.

Они выключили свет и вышли к пикапу. Снаружи некрашеный дощатый дом казался еще более заброшенным в голубом свете фонаря, освещавшего двор на углу гаража. Таким хрупким и ветхим, что ветер запросто мог его сдуть.

Когда они свернули с гравийной дороги и поехали по шоссе на север к Холту, Мэгги сказала:

– Я все же очень беспокоюсь о нем. Как думаешь, что он теперь будет делать?

– А что он может сделать? – откликнулся Гатри. – Будет делать то, что должен.

– Ты ведь ему поможешь?

– Разумеется. Заеду сюда утром перед школой. И потом еще после уроков. Привезу Айка и Бобби. Но он все равно останется один.

– Она захочет остаться с ним.

– Ты о Виктории?

– Да. И Кэти.

– Но это не может длиться вечно. Ты же знаешь.

– Знаю, – ответила Мэгги. – Это и не пошло бы на пользу. Ни ему, ни им. Но я все равно о нем беспокоюсь.

Они ехали по шоссе. Узкая дорога казалась пустой и заброшенной в свете фар. Ветер дул по плоской открытой песчаной земле, по пшеничным полям и кукурузной стерне, на пастбищах, где паслись в ночи темные стада скота. По обе стороны от шоссе на фермах во дворах горели голубые фонари, одинокие дома были разбросаны по темной равнине, и вдалеке впереди виднелись уличные огни Холта, едва различимые на горизонте.

Мэгги сидела рядом с Гатри, смотрела вперед на разделительную полосу дороги.

– Пожалуй, предложу Виктории остановиться у меня, – проговорила она. – Ей не захочется сегодня оставаться одной в том доме.

– Скоро ей придется там остаться.

– Но не сегодня, – сказала Мэгги. – Довольно с нее на сегодня.

– Она не одна такая, – возразил Гатри. – Старый бедолага. Подумай о нем.

– Да, – согласилась Мэгги.

Она посмотрела на Гатри и придвинулась ближе на сиденье, прижалась к нему. Положила руку ему на бедро и оставила там, и так они и ехали в темноте. Миновали маленький квадратный знак с краю дороги, который объявлял, что они въезжают в Холт.

В городе они свернули налево на шоссе 34, снова повернули на Мэйн-стрит, припарковались у больницы. Вышли на холод, зашли внутрь и обнаружили, что Виктория все еще сидит на стуле возле койки Рэймонда. С тех пор как они оставили ее