Вечер - Кент Харуф

перевести дух, затем прошел по коридору к спальне деда. Старик все еще лежал в постели, кашлял и сплевывал в грязный платок. Он больше не притронулся к кофе. Взглянул на Ди-Джея, когда тот вошел в комнату: лицо старика было пунцовым, а глаза влажными и со стеклянным блеском.

– Похоже, тебе хуже, дедушка. Лучше сходить к врачу.

Старик утром опустил жалюзи на окне, в комнате было сумрачно. Выглядел он так, будто его заперли в темной каморке и предоставили самому себе.

– Не пойду я ни к какому врачу. Можешь забыть об этом.

– Нужно.

– Нет, возвращайся в школу и не лезь не в свое дело.

– Я не хочу тебя бросать.

– Я сейчас встану. Ты этого хочешь?

Ди-Джей вышел из комнаты, а затем из дома, оглядел пустую улицу. Побежал к дому Мэри Уэллс, постучал в дверь. Она открыла ему в старом синем банном халате, а красивое взрослое женское лицо, к которому он привык, всегда с красной помадой, нарумяненное, теперь было совсем голым и простым. Она выглядела усталой, будто не спала несколько дней.

– Ты что тут делаешь? – удивилась она. – Разве ты не должен быть в школе?

– Дедушка заболел. Я вернулся домой проведать, как он. Что-то не так.

– В чем дело?

– Не знаю. Не могли бы вы взглянуть на него?

– Да, – ответила она. – Заходи, я пока оденусь.

Он ждал ее у двери, но не присел. Он был удивлен тем, что на полу валялись газеты и разные журналы, письма. Две недопитые кружки с кофе стояли на журнальном столике возле дивана, из одной кофе с молоком пролилось серой лужицей на полированную деревянную столешницу. В столовой еще стояли тарелки со вчерашнего ужина. Было ясно, что у нее своих бед хватает. Дена упоминала об этом, когда они сидели в сарае, но не распространялась подробно.

Мэри Уэллс вышла из спальни в джинсах и толстовке: она причесалась и накрасила губы, но не более. Не сказала ничего, и они вышли. Отправились к дому дедушки.

– Давно он болеет? – спросила она.

– Не знаю, болен ли он. Но похоже на то.

– Давно, как тебе кажется?

– Со вчерашнего дня. Он кашляет и не встает с постели.

Они пересекли пустой участок и вошли в их домик. Раньше Мэри Уэллс лишь останавливалась у парадной двери, и ему было неловко приглашать ее внутрь – ведь она увидит, как они живут. Она огляделась:

– Где он?

– Там.

Он провел ее по коридору в темную спальню, в которой пахло по́том, несвежим кофе, грязным постельным бельем. Он чуял эти запахи в ее присутствии. Старик лежал в постели, руки на одеяле. Услышал, как они вошли в комнату, и открыл глаза.

– Заболели, мистер Кефарт?

– Кто это здесь?

– Мэри Уэллс, соседка. Вы меня помните?

Старик попытался сесть.

– Нет. Не двигайтесь.

Она приблизилась к его кровати.

– Ди-Джей говорит, что вы, кажется, заболели.

– Ну, не слишком хорошо себя чувствую. Но я не болен.

– А похоже, что больны.

Она потрогала его лоб, и он взглянул на нее слезящимися глазами.

– Вы горячий. У вас температура, мистер Кефарт.

– Не о чем и говорить. Справлюсь.

– Нет, вы заболели.

Он закашлялся. Она стояла над ним, изучая его лицо. Кашлял он долго. Закончив, прочистил горло и сплюнул в платок.

– Я хочу отвезти вас к врачу, мистер Кефарт. Давайте послушаем, что он скажет.

– Нет, не поеду я ни к какому врачу.

– Что ж, можете уже прекратить это. Я пойду домой за машиной. А пока меня нет, одевайтесь. Я вернусь через пять минут.

Она ушла, они слышали, как хлопнула сетчатая дверь. Старик уставился на мальчика:

– Чего это ты не в школе? Тебе там самое место. Смотри, что ты натворил! Теперь соседей на уши поднял.

– Тебе нужно одеться, дедушка. Она скоро вернется.

– Знаю, черт возьми. Вечно ты вмешиваешься. Суешь свой нос не в свое дело.

– Хочешь, помогу тебе встать?

– С этим я пока и сам справлюсь. Проклятье, дай мне минутку.

Старик медленно выбрался из постели. Длинное белье на нем пожелтело и испачкалось, кальсоны висели мешком и были засалены на ширинке. Он стоял, пока мальчик помогал ему надеть голубую рубашку и комбинезон поверх белья, затем сел на кровать, а внук принес ему высокие черные ботинки, сел на колени и зашнуровал их на нем. Дед снова встал, прошел в ванную, причесал седые волосы влажной расческой, сполоснул усатое лицо, вернулся.

Мэри Уэллс посигналила им от тротуара. Они вышли, старик уселся на переднее сиденье, а мальчик сел сзади, и они выехали из своего района, пересекли железную дорогу, покатили вверх по Мэйн-стрит. Пяток машин были припаркованы в полдень у тротуара возле магазинов, другие легковушки и пикапы стояли возле таверны на углу Третьей улицы. Старик, похоже, взбодрился оттого, что едет в машине ясным осенним днем по Мэйн-стрит с молодой женщиной за рулем. Теперь он выглядел почти довольным.

В больнице они прождали час, и Мэри Уэллс решила вернуться домой, чтобы встретить дочек из школы. Когда она ушла, они с дедом сидели молча, не заговаривая с другими ожидавшими пациентами или друг с другом. Ничего не читали, даже на стульях не ерзали. Люди приходили и уходили. Маленькая девочка напротив хныкала на коленках у мамы. Прошел еще час. Наконец медсестра вышла в приемный покой и назвала имя дедушки. Мальчик встал вместе с ним.

– Ты чего удумал? – спросил дед.

– Пойду с тобой.

– Ну тогда пойдем. Но держи язык за зубами. Говорить буду я.

Они проследовали за медсестрой по коридору, та провела их в смотровую. Сели. На стене напротив висела схема человеческого сердца. Все его камеры, клапаны, вены и артерии были четко подписаны. Рядом висел календарь с горой, поросшей заснеженными деревьями, и хижиной, двускатная крыша которой тоже была укрыта снегом. Вскоре пришла другая медсестра, померила старику пульс, давление, температуру, записала все в карту, ушла и закрыла дверь. Несколько минут спустя доктор Мартин открыл дверь и вошел в смотровую. Он был преклонных лет, в синем костюме, крахмальной белой рубашке, темно-бордовом галстуке и в чистейших очках без оправы, с голубыми глазами светлее костюма. Вымыл руки в маленькой раковине, сел, заглянул в карту, оставленную медсестрой.

– Итак, что у вас случилось? – спросил он. – Кто этот мальчик?

– Сын моей дочери. Пришлось его взять с собой.

– Как поживаешь? – поприветствовал мальчика доктор Мартин. – Я ведь не видел тебя раньше?

И церемонно пожал ему руку.

– Это все из-за него, – пожаловался старик.

– В каком смысле?

– Он решил, что я болен. Пошел к соседке и