Соболезнуем вашей утрате - Джесси Энн Фоули

— Привет, — откликнулась Эбби, не поднимая глаз.

— Мы так часто не виделись с первого года в старшей школе — четвертый урок, помнишь?

— Разве мы учились вместе? — удивленно взглянула она на него. — Нет, не помню.

— На английский ходили. Недолго, правда. — Потянувшись, он снял свои пленки с сушилки и начал вставлять фотобумагу, полученную от мистера Хьюза, в увеличитель. — Класс обычного уровня. Кажется, мисс Коул перевела тебя к продвинутым в конце полугодия.

— Да, правильно, — кивнула Эбби. — Я действительно сперва училась в обычном классе. Потому что когда я прошла курс АКН, меня больше некуда было направить.

— АКН?

— «Английский как неродной». Я ни слова не знала, когда приехала сюда.

— Ого! Серьезно? Никогда бы не подумал. До сих пор помню, как ты выступала на дне греческой мифологии. Что-то вроде: «Приветствую всех! Я — богиня с поясом, повязанным низко на чреслах!» Джек Уолтерс начал ржать: его рассмешило слово «чресла» — это же бедра, да? — тогда ты велела ему заткнуться. Помнишь?

Эбби рассмеялась.

— А, да! Я и забыла совсем! Тот еще болван. Я изображала Деметру, богиню плодородия и земледелия. На голове у меня была коробка из-под кукурузных хлопьев вместо короны, а на шее — ожерелье из колечек сухого завтрака.

— Точно, коробка!

— Господи, надеюсь, больше никто этого не помнит. — Эбби выудила щипцами фотографию из кюветы и повесила на сушилку стекать. — А ты кем тогда был?

— Паном, богом лесов. Кем же еще? Хоть роли вроде бы распределяли случайно, но почему-то всем крутым и боги достались классные — Зевс, Арес, Посейдон. А мне — полумальчик-полукозел, который скачет по лесам, играя на флейте.

— О боже, точно! — Смех Эбби, громкий, свободный, наполнил крохотную комнатку. — Теперь вспомнила! У тебя были остроконечные уши из фольги и козлиные ноги — такие зеленые, мохнатые! Ты сказал мисс Коул, что разрезал на них коврик для ванной!

— Ага. У других мамы расстарались, и костюмы были ого-го. А у меня — уши из фольги, распоротый старый коврик для ванной и примотанные скотчем к кедам копытца из склеенных вместе листов бумаги.

— Зато я — вообще с чертовой коробкой из-под хлопьев на голове.

Оба рассмеялись, потом замолчали снова. В повисшей тишине было слышно только гудение фотоувеличителя и звук капель с повешенных сушиться отпечатков.

— Так что у тебя за проект для зачета? — спросила наконец Эбби.

— Ну, штука в том… — Вытащив из фотоувеличителя отпечаток, Нок аккуратно погрузил его в кювету, придерживая длинными серебристыми щипцами, — …что никакого проекта, по сути, и нет. Мистер Хьюз хочет, чтобы мы представили ему что-то, «отвечающее нашей личной эстетике», используя любые выразительные средства. А ты посмотри на меня! — Он повернулся, демонстрируя свои мешковатые и чересчур короткие джинсы, непрезентабельные кроссовки, футболку с эмблемой «Лесное и парковое хозяйство Чикаго» и непослушную, похожую на проволоку шевелюру. — Нет у меня никакой личной эстетики! Когда я спросил, что вообще под этим имеется в виду, он ответил — мол, я должен найти способ как-то «выразить то, что не могу держать в себе».

— О нет! Если он начинает цитировать Леонарда Коэна, значит, дело плохо.

Эбби наклонилась, изучая увеличенные Ноком отпечатки.

— А как насчет вот этого? Очень даже ничего. — Она прищурилась, пристально разглядывая один из снимков. — На самом деле — просто вау! Круто получилось!

Девушка указывала на фото Люка, свернувшегося клубком. Небритая физиономия брата даже во сне оставалась непроницаемой. На заднем плане занимался рассвет, по проводам расселись ранние пташки, крышу усеивали пустые пивные бутылки…

— Это?! Я даже не знаю, зачем я его снял. На нем мой старший брат, Люк. Он из тех, на кого лучше не смотреть лишний раз, — тут же вызверится. Здесь он, правда, спит, так что я мог не опасаться. Наверное, поэтому и сфотографировал его — просто так уютно было стоять и смотреть на брата…

Нок тут же почувствовал, что слишком разоткровенничался, и приготовился услышать: «Какая прелесть!» Иззи всегда так говорила в подобных случаях, протяжным высоким голосом — ту же реакцию у нее вызывали видео котяток, играющих с клубком. Абсолютное очарование без малейшего сексуального подтекста. Ни одна девушка никогда и ни за что не сказала бы такого Броуди, Деклану или любому другому мало-мальски симпатичному парню.

Однако Эбби не произнесла ни слова, а просто стояла, склонив голову набок, и разглядывала фото в тусклом красном свете.

— Пытаюсь понять, что в нем такого притягивающего, — проговорила наконец она. — Возможно, дело в композиции. Герой выглядит таким… закрытым, что ли. Хочется узнать о нем больше, разобраться. В нем есть какая-то загадка, тайна. И все, что вокруг него… Ты специально выстраивал сцену или вещи просто были так расположены?

— Ты про бутылки?

— Ну да.

— Нет, я ничего не трогал, все вышло само собой.

— А тот стакан — что в нем вообще?

— Протеиновый коктейль.

— Вот вроде бы он здесь совсем ни при чем, однако это сработало. Мистер Хьюз всегда говорит, что неожиданные объекты могут здорово улучшить фото.

— Хм, — проговорил Нок, — я не знал…

— И еще мне очень нравится контраст рассветного неба и темных волос Люка, — продолжала Эбби. — Чудесно демонстрирует преимущества черно-белой съемки. Вышло отличное противопоставление. Классный ракурс, удачное использование пространства вокруг объекта. И настроение — в смысле, сразу понятно, как много этот человек значит для тебя. Что ты не просто смотрел на него, когда фотографировал, — а видел его.

— Ух ты… — Нок поднял руку к горевшей от смущения шее. — Спасибо.

— Я тоже увлекаюсь портретной съемкой, — заметила девушка. — Как тебе?

Она кивнула в сторону одного из отпечатков, с которого потихоньку капало на стойку. Это был портрет женщины; локтем она опиралась на кассовый аппарат, а рукой поддерживала подбородок. Тонкое спокойное лицо, глаза глубокого карего цвета окаймляют густые ресницы, темная кожа выделяется на фоне белой стены сзади… Женщину нельзя было назвать хорошенькой — слово слишком искрилось молодостью и живостью, — скорее элегантной, как мама называла тех, чьим стилем восхищалась. За спиной героини фото стояли холодильник с прозрачными раздвижными дверями, заполненный банками «фанты», и пластиковые контейнеры с приклеенными ярлыками. На прилавке стояли маленький флажок Эритреи и табличка «ОПЛАТА НАЛИЧНЫМИ».

— Твоя мама? — спросил Нок.

— Нет, амоуи. Тетя, — пояснила Эбби.

— Вы так похожи!

— Она меня практически вырастила. Мама осталась в Эритрее.

— О…

Повисло молчание, прерываемое звуком капающей воды.

— Забавно, что ты сказал про костюмы… — ровным голосом проговорила Эбби. — Ну, о том, что всем их делали мамы. Помнишь Эли Ларсон?

— Которая изображала Персефону, богиню весны? С такими огромными желтыми крыльями?

— Ага. Эта хрень