Перформанс - Беатрис Серрано

дозой энтузиазма. Лорена – это вам не Рита. Она милая и работящая, всегда готова задержаться на работе и не пропускает ни одного похода в бар. Она всегда в отличном настроении, пьет матчу, на полном серьезе обожает «Друзей» и, несмотря на свои тридцать семь, определяет себя через факультет Хогвартса, куда, как она думает, ее распределила бы шляпа. В чудовищном письме, присланном эйчарами, чтобы мы могли «получше узнать» новую коллегу, Лорена ответила на ряд идиотских вопросов о себе, отрекомендовалась как «мама двух шерстяных малышей» и приложила фотографию пары французских бульдогов. Ее любимой едой оказались «крокеты, которые делает моя мама», а любимой фразой – «Мы либо выигрываем, либо учимся на своих ошибках». Моим первым побуждением было переслать это письмо Рите.

Всем в офисе Лорена нравится больше Риты; я знаю, хоть вслух этого, конечно, никто не скажет. Всем, кроме меня. Теперь, без Риты, в офисе нет никого, кто меня понимал бы. Без Риты я стала меньше похожа на себя, как будто с ее смертью умерла и какая-то часть меня.

Примерно в те же дни, когда пришла Лорена, эйчары собрали все Ритины вещи, оставшиеся в офисе, и прислали письмо, в котором сообщалось: вещи сложены в одной из переговорок и будут там весь день, на случай, если кто-нибудь захочет взять что-то на память, а затем компания их вывезет. Огромная закрытая картонная коробка, наводившая на мысль о гробе, стояла на столе в центре комнаты со стеклянными стенами, в которой в тот день не проводилось ни одной встречи. Я смотрела на нее весь день; коллеги торопливо проходили мимо переговорки, косясь на коробку, не решаясь войти. В тот день я сделала вид, что заработалась допоздна: смотрела на «Ютубе» вначале видео о глобальном потеплении, потом – видеоразоблачения, в которых утверждалось, что глобальное потепление выдумано мировым правительством. Когда все разошлись и в офисе начал гаснуть свет, я зашла в переговорку и взяла коробку. Отвезла к себе домой и сунула вглубь шкафа в спальне. Рита исчезла год назад, коробка стоит там уже одиннадцать месяцев, а я так и не сумела заставить себя ее открыть.

Я открываю глаза и смотрю на контейнер, который по-прежнему стоит у меня на коленях. Есть не хочется. Я достаю из сумки бутылку с водой, глотаю таблетку противотревожного и залпом выпиваю всю воду. Еще некоторое время сижу, разглядывая голубей, и вдруг ощущаю укол нежности. Бедняги, все-то их ненавидят, никто их не понимает. Самые непонятые существа в природе. Что меня мгновенно отталкивает от людей – так это любовь к клише. Когда говорят, завтрак съешь сам, обедом поделись с другом, а ужин отдай врагу, или что хлеб всему голова, что лучшие повара – мужчины, что всему свое время и что голуби – воздушные крысы. Мне это кажется признаком интеллектуальной неряшливости: люди ни на секунду не задумываются о том, что основа их железных убеждений лишь бесконечное повторение общих мест. Полагают, что противоположности сходятся и в итоге полюса притягиваются друг к другу, и живут, счастливые, не подвергая сомнению этот тезис. А я из документального фильма про голубиную почту узнала, что голуби очень умные птицы. Между прочим, они даже узнают собственное отражение в зеркале. Как и люди, они себя осознают, понимают, что они – это они. А еще они распознают разных людей и отлично знают, где милая старушка, которая сыплет им крошки на площади, а где мерзкий мальчишка, который кидается камнями в парке. То есть любой голубь на этой площади запросто узна́ет меня, а вот я в жизни не отличу его среди двенадцати его собратьев. По-моему, невероятно. Я долго гляжу на одного из голубей. Интересно, думаю я, что, если я кажусь ему знакомой, потому что он уже как-то видел меня на террасе в одном кафе на площади Олавиде. Сейчас я встану и уйду – а через пару секунд до него дойдет, и он такой: «Блин, точно, да это ж была Мариса!»

Я смотрю на часы, и оказывается, что уже полтретьего. Я собираю вещи и прощаюсь со своими друзьями.

– Пока, ребята, – говорю я с улыбкой.

Одна из старушек ловит взгляд другой и говорит: «Бедняжка».

Сейчас офис и правда пустой. Еще один плюс раннего обеда – возможность сильно затянуть перерыв, ведь, когда ты возвращаешься, все еще на обеде. Уже без пятнадцати три, даст бог, вернутся все только к половине четвертого. Вот только таблетка, помимо успокоительного эффекта, оказывает на меня еще и снотворный, поэтому единственное, чего мне хочется, – это забиться к себе и отдохнуть. По правде говоря, если б не стеклянные стены, мой кабинет был бы идеальным местом для послеобеденного сна.

Я просматриваю письма. Ответы от студентов, вопросы, задачи, письма с зачином «Прости, что пишу снова, не знаю, получила ли ты мое последнее письмо», как будто в наше время все еще нельзя доверять технологиям. Я закрываю почту и открываю «Ютуб». Включаю рекомендованное видео – программу восьмидесятых годов под названием «Золотой возраст», интервью с Педро Альмодоваром и Фабио МакНамарой. На Альмодоваре черная хлопковая футболка и такие же джинсы, поверх футболки – костюмный белый пиджак. МакНамара – в великолепном белокуром парике, в полной боевой раскраске, на плечи накинута куртка тореро, на ногах – кожаные штаны в облипку. Он совершенно пьян и курит в прямом эфире. Стоит ему ляпнуть какую-нибудь чушь, как Альмодовар, на вид более трезвый, чем его товарищ, принимается объяснять, что́ тот имел в виду.

Ведущая, Палома Чаморро, спрашивает Фабио МакНамару, какая из его граней – модель, певец, художник или поэт – его самая любимая. Фабио МакНамара отвечает: «Моя любимая – это легкомысленная женщина». Я прыскаю со смеху и понимаю, что хочу рассказать об этом интервью Пабло. «Что самое глупое о вас говорили?» – спрашивает ведущая. «Что мы парни», – отвечает Фабио. «Вы отдаете себя публике без остатка, а что публика дает вам взамен?» – «Сигареты», – отвечает Фабио. В этот момент нет на свете пары людей, которые нравились бы мне сильнее, чем Фабио МакНамара и Педро Альмодовар в этом интервью. Вот бы они были моими родителями! Как они сами поют, окрестили бы меня Люцифером, научили бы все на свете критиковать и зарабатывать проституцией. Интервью заканчивается, они запевают свою песню Satana S. A., и хотя, когда они перестают говорить, я ощущаю в груди пустоту, звучание песни будто с деревенского праздника и их резкие тембры меня успокаивают.

Звонит телефон, выдергивая меня из параллельного мира, в