Перформанс - Беатрис Серрано

– Да? – сухо говорю я, всей душой желая, чтобы меня не отрывали.

– Мариса? – Это Рамон.

– Привет, Рамон.

– Ты очень занята?

– Довольно-таки, а что ты хотел? – отвечаю я, принимаясь беспорядочно барабанить по клавиатуре, чтобы Рамон понял, что я работаю над чем-то очень важным.

– Слушай, я насчет тимбилдинга… У меня тут кое-что новенькое…

– Ой, а что такое?

– Прости, но, кажется, без тебя тут не обойтись. Сможешь ко мне подняться на минутку?

– Да, конечно.

Я оставляю на компьютере открытый «Эксель», беру блокнот и поднимаюсь на лифте на последний этаж, где сидит начальство. Здесь расположен кабинет генерального, француза, которого почти никогда не бывает на месте, и директоров отделов. Рамон – директор креативного отдела, а до того, как перейти сюда, он был креативным директором брендов, которых больше не существует и которых почти никто не помнит. Его неопределенный возраст, где-то между пятьюдесятью и восьмьюдесятью, наводит на мысль, что в разные моменты своей карьеры он превозносил прелести колеса, лошадиных упряжек и этих велосипедов с огромным колесом спереди и крошечным сзади.

Я вхожу в его кабинет, здесь всегда пахнет мандаринами. Помещение просторное и светлое, но подошло бы скорее главе отделения банка, а не креативщику. Я размышляю о том, что все мы похожи на свои кабинеты и что, если б Рамон был куском ткани, он был бы коричневым полиэстеровым паласом. На столе у Рамона громоздится гора бумаг, но у него есть еще кофейный столик с диваном и парой кресел для менее формальных встреч. Он жестом указывает мне на кресло, будто на сеансе психоанализа, а сам, взяв со стола пару листов, садится на диван.

– Хочешь мандарин? – предлагает Рамон. Он всегда предлагает мне мандарин, когда я к нему захожу, как отец, озабоченный тем, что дочь не съедает положенные пять фруктов в день.

– Да нет, спасибо.

– В них масса витамина С.

– Это правда, дай мне один.

Рамон протягивает мне мандарин и салфетку, и я начинаю его чистить: я знаю, что проще съесть этот мандарин, чем отказаться.

– Так что ты хотел, Рамон?

– Мы сейчас финалим список выступающих на тимбилдинге, и я хотел с тобой посоветоваться. – Он протягивает мне четыре листа, на каждом что-то вроде досье. Рамон, наверное, последний человек в мире, который до сих пор все печатает. Руки у меня в мандариновом соке, и я киваю ему, чтобы положил листы на стол. – А, да. И мы еще запланировали особый музыкальный номер, но подробностей я тебе не расскажу, чтобы не портить сюрприз.

– Спасибо, – говорю я, будто он сделал мне огромное одолжение. Кладу в рот пару долек мандарина и вытираю руки. Беру листы.

– Первый – то, что теперь называют дивинити-коуч, – начинает Рамон. – Раньше был священником, но влюбился в женщину и переквалифицировался, – Меня забавляет, что Рамон посчитал нужным уточнить, что влюбился этот тип именно в женщину. – Начал работать в какой-то компании, и оказалось, что его духовный опыт очень даже применим к офисной культуре и что, если компания и ее сотрудники живут в рамках христианских ценностей, вся система работает гораздо лучше.

– Ага, – выдавливаю я и перехожу к следующей странице.

– Второй был олимпийским медалистом по легкой атлетике, но потом в аварии потерял обе ноги. – О господи! – Теперь ведет мотивационные тренинги, как преодолевать препятствия и какие трудности ставит жизнь на нашем пути. Говорит отлично, и история мощная. Мне его посоветовала жена: увидела на «Фейсбуке»[11]*, и он и правда очень интересный.

– Отлично, – говорю я и беру следующий лист.

– Третий тоже без ног.

Я быстро сую в рот еще одну дольку мандарина, чтоб ничего не ляпнуть и не расхохотаться. Как будто он набрал в «Гугле» «тимбилдинг безногие спикеры Мадрид».

– Он занимал высокий пост в двух международных компаниях, но потом тоже попал в аварию.

– И тоже лишился обеих ног?

– Именно. И тогда он понял, что́ в жизни по-настоящему важно. Его тема – как важно уметь ценить мелочи, не копить стресс и жить в моменте.

– Ясно.

Я беру последний лист, моля Бога, чтобы четвертый выступающий сохранил все свои конечности.

– Последнему шестьдесят пять, он всю жизнь работал на одном месте, а потом взял, все бросил и вместе со своими детьми сделал приложение по доставке еды, которое быстро взлетело. – Я смотрю на название приложения, мне оно ни о чем не говорит. – И теперь он тоже выступает, рассказывает, что в любом возрасте можно изменить свою жизнь и заняться предпринимательством; говорит, главное не возраст, а то, как ты сам себя воспринимаешь.

Я кладу листы на стол и вновь принимаюсь за мандарин. Как всегда, я не знаю, зачем вообще его взяла, но теперь ничего другого не остается, как все-таки его доесть. Я сую в рот еще одну дольку. Думаю, Рамон хочет, чтоб я помогла ему выбрать лучшего из кандидатов. Я снова смотрю на паспортные фотографии четырех немолодых мужчин. Они похожи, как братья-близнецы. Если б это были фотографии в полный рост, на них хотя бы можно было отличить тех, что с ногами, от тех, что без.

– В общем, мы почти всё уже решили, собирались выбрать двоих…

– Ага…

Рамон молча смотрит на меня, кажется, ждет, пока я выскажусь, а может, хочет сам что-то добавить, но не решается.

– На мой взгляд, можно обойтись без одного из тех, что без ног. А то знаешь… получается как-то однообразно.

– Да-да. – Рамон мнется, берет все четыре листа, выкладывает перед собой. – Но дело в том, что сегодня утром мы собрались и вдруг поняли, что не взяли ни одной женщины, а сейчас же в моде эта тема с равенством… Так что мы решили, что надо взять хотя бы одну, ну и я подумал посоветоваться с тобой, может, ты знаешь какую-нибудь женщину…

– Вообще-то знаю, и даже не одну.

Рамон улыбается, прощая мне эту маленькую дерзость, как простил бы дочери-подростку.

С тех пор, как на заре работы в этой компании я пару раз высказалась с неожиданной для всех горячностью на одном из совместных обедов, на которые давно уже не хожу, а может, с тех пор, как на моем столе была замечена книга с фиолетовой обложкой, я прослыла местной феминисткой и ко мне стали обращаться по всем вопросам, связанным с темой равенства полов. Я как шоколадная медалька: то, что я читаю в нерабочее время, то, во что верю и что пытаюсь отстаивать по мере сил, когда не слишком устала, – все это