Перформанс - Беатрис Серрано

авокадо и несколько розовых помидоров размером с головку новорожденного, в рыбном отделе прошу четыре устрицы и прихватываю баночку кантабрийских анчоусов, в сырном – по чуть-чуть разных сыров и к ним странных джемов из имбиря и горького апельсина и наконец, чтобы заполировать все это, бутылку альбариньо. Потом кладу в корзину обыкновенные плебейские товары, чувствуя, как они портят мой гурманский натюрморт: туалетная бумага, салфетки, гель для душа, мыло, прокладки и тампоны. Плачу сто сорок шесть евро семьдесят восемь центов. Выхожу на улицу с двумя тяжелыми пакетами – они тянут меня к земле.

Придя домой, раскладываю покупки в шкафу и в холодильнике, наливаю бокал альбариньо, сажусь на диван и принимаюсь терпеливо ждать звонка матери. Мать звонит мне каждую среду в четверть седьмого, и я не знаю ни когда, ни почему она выбрала это время. Всю мою жизнь мать была почти по-военному одержима чистотой и порядком. Много лет спустя, начав бесконечно смотреть «Ютуб», я узнала о существовании множества мужчин и женщин, которые, как и она, гордо демонстрировали зрителям свои безукоризненные дома и средства, которые они используют для уборки. Все эти люди страдали обсессивно-компульсивным расстройством, и я решила, что у моей матери тоже наверняка оно. Не такое жуткое, с которым человек не может выйти из дома из-за страха перед микробами или вынужден бегом мчаться обратно через четыре этажа, чтобы удостовериться, что выключил свет в туалете, а такое, которое позволяет наорать на продавца в рыбном отделе, потому что он чистит рыбу не так, как нравится моей матери, или заставляет пару раз в день вытирать пыль во всей квартире, чувствовать себя неуютно в ресторанах – там ей непременно нужно самой ополоснуть свои приборы – и в отелях – там она всегда досконально проверяет все углы и пол под кроватью. Полагаю, по этой же причине она всегда звонит мне по средам в четверть седьмого и никогда не приезжает ко мне в Мадрид. В последний раз она была у меня несколько лет назад, когда я только-только сняла свою маленькую квартирку. Все выходные после переезда моя мать драила квартиру. Ночью с пятницы на субботу она не сомкнула глаз, потому что матрас, на котором я ее положила, принадлежал предыдущему жильцу. В субботу она вручила мне новый матрас из «Икеи», а когда она уехала, мне пришлось распахнуть окно: весь дом пах хлоркой.

Когда на телефоне высвечивается «18:15», он начинает вибрировать, на экране появляется буква «М».

– При…, Мариса.

Моя мать живет в глухом селе в Гвадалахаре, связи там почти нет, а зимой оно на несколько недель оказывается отрезано от остального мира из-за снега. Разговаривая с ней, я всегда чувствую себя участницей телевикторины, в которой нужно угадывать фразу, несмотря на отсутствие в ней некоторых слов.

– Привет, мам.

– Нормально слыш…?

– Так себе, как обычно.

– Погоди-ка… – Я слышу, как мать открывает стеклянную дверь, ведущую в сад, и идет по мощеной дорожке. Она знает: где-то тут, кажется, между розовым и миндальным деревьями, есть точка, из которой ее слышно получше. – А теперь?

– Да, получше.

– Ну как ты? Как дела?

– Хорошо, – быстро отвечаю я, чтобы пауза не навела мою мать на мысль, что я говорю неправду. – А вы как?

– Непло… У нас все нормально. – Молчание. Я слышу, как яростно шелестят листья, и представляю, как моя мать решительно отламывает некрасивую, по ее мнению, ветку и выпалывает сорняки. – Отец твой увлекся орнитологией.

– Серьезно? Он теперь наблюдает за птицами? – Я и правда заинтригована.

Наши с отцом отношения окутаны молчанием, информацию в обоих направлениях передает мать. Все, что мне известно о его занятиях и интересах, я узнаю через нее, и через нее же он узнает о моих занятиях и интересах. Отец всегда был скуп на слова и никогда не рассказывает мне о себе сам, да и я почти никогда не звоню ему, чтобы рассказать о своих делах. А физическое расстояние между нами и технологии, к которым мой отец оказался абсолютно неспособен, только усугубили ситуацию.

– Да… в школе… охотничьи… возле Альмирете…

– И ему нравится?

– Да… Хотя я не уверена, что это хорошая идея – держать в доме сокола… – Видимо, эту часть я пропустила или не расслышала. – Они такие неугомонные, и потом, столько перьев… Не уверена, что это будет гигиенично…

– Да уж. А еще у них длиннющие когти, мама, вы с ними поосторожнее. – Я прямо вижу, как она кивает по другую сторону телефона. – Такой может убить младенца, если тот ему попадется.

– Ты виделась с Сусаной?

Я вздыхаю. Сусана – дочь сестры моей матери, она живет в Мадриде уже лет десять. В детстве мы играли вместе на семейных праздниках, иногда ходили друг к другу в гости по вечерам, но потом подросли, каждая завела свою компанию, и детская связь прервалась. В Мадриде мы встретились на кофе однажды, лет девять назад, Сусана была беременна первым ребенком (сейчас у нее вроде уже трое). Истощив тему семьи, мы не обнаружили ни единого общего интереса, после ни одна из нас не попыталась вновь выйти на связь, хоть мы и поздравляем друг друга в «Вотсапе»* с днем рождения и с Рождеством. Она обычно присылает фото всех троих детей, одетых Санта-Клаусами. И все же моя мать каждый раз забывает эту маленькую деталь о нас с Сусаной и вновь и вновь спрашивает, повидались ли мы с ней.

– Нет, мам, может, на неделе ей позвоню.

– Отлично. Она хорошая девочка.

– Да-да. А у тебя все в порядке?

– Конечно, как всегда.

Воцаряется молчание, не столь неловкое, сколь удручающее. Я понимаю, что не знаю ни как говорить с матерью, ни о чем, и дело не в том, что мы с ней не умеем вести бесед, а в том, что мне и правда решительно нечего рассказать о себе. Мне тошно даже подумать, что матери может стать меня жаль, что она решит: несмотря на все, что они с отцом сделали, чтоб моя жизнь была лучше, чем у них (разнообразнее, интереснее, увлекательнее), я живу очень скучно. Не раз она говорила мне: «Дочка, я хочу только, чтоб ты была счастлива». Но что это вообще такое – счастье?

Возможно, мы с матерью никогда по-настоящему не разговаривали: она все просила меня быть счастливой, а я ни разу не спросила, что такое счастье и как его достичь. Мои родители всегда были людьми чрезвычайно прагматичными. Если я мерзла, покупали мне теплую куртку. Если приносила плохие