Перформанс - Беатрис Серрано

оценки, нанимали репетитора. Если врач говорил им, что мне не хватает кальция или витамина С, каждое утро наливали мне по стакану молока или апельсинового сока. Их любовь выражалась в том, что они закрывали все мои базовые потребности: одевали меня, кормили, лечили, когда я падала и расшибалась, и брали к себе в постель, если мне снился кошмар.

«Я просто хочу, чтоб ты была счастлива» – этими словами мать подтолкнула меня переехать в Мадрид и пойти учиться чему мне хотелось; она не требовала от меня ни хороших оценок, ни скорее найти работу. Она, по ее собственному выражению, желала мне только лишь счастья. И все же, по мере того как я взрослела, отношения наши становились все более сложными и вследствие этого неполными. Моей жизни не хватало некоторых фрагментов, без которых я не была той, кем должна была стать. Я думаю о Сусане: хорошая девочка, учится на медсестру, замужем за врачом, квартира в приличном районе (вроде на Артуро Сория), трое белокурых детишек, которые занимают все ее время и в делах семейных обеспечивают кое-какой гандикап. Ведь неловкие паузы, которые могут возникнуть в любой семейной беседе, куда проще заполнять, когда рядом вопят трое детей. Может, будь я больше похожа на Сусану, нам с матерью было бы о чем поговорить (как убаюкать беспокойного младенца, как быть, если старший ревнует к младшему, как вывести с джинсов пятно крови, как возродить страсть мужа, который охладел к тебе после того, как ты родила троих за пять лет). Но я не похожа на Сусану, и моя жизнь столь же чужда моей матери, сколь чужды мне ее ожидания.

Даже не знаю, в какой момент мать перестала спрашивать, есть ли у меня кто-нибудь и хочу ли я детей, есть ли у меня грандиозные планы на выходные и с кем и куда я поеду в отпуск. Может, когда поняла, что ни на один из этих вопросов у меня никогда не было ответа, а может, когда догадалась, что во время одной из таких бесед я могу рассказать ей чудовищную правду. «Знаешь, мама, я не очень счастлива».

– Ты хорошо кушаешь? – спрашивает мама, и вопрос этот ложится мне на сердце, как народное средство – на рану.

– Да.

– Что ты кушаешь?

– Вот только что из магазина. Взяла разного сыра, один мягкий, козий, как ты любишь, а еще кантабрийских анчоусов.

– И сколько стоило?

– Сто сорок шесть евро.

– Кошмар какой! Как же вы там живете-то в Мадриде! – Она хихикает.

Мою мать успокаивает мысль, что в столице жить невозможно: это значит, что ее сельская жизнь куда приятнее. Она любит слушать, как я ругаю метро, пригороды, чудовищную рождественскую иллюминацию и, конечно, цены.

– Да уж… И это только анчоусы, мам.

Она вновь повторяет «Кошмар какой!» и вновь принимается смеяться. Потом спрашивает:

– Когда приедешь?

– Не знаю, сейчас столько работы, – говорю я, ощущая укол вины. – Может, в сентябре.

– Хорошо-хорошо. – На какой-то миг мне кажется, что она вздохнула с облегчением. – Ну ладно, мне пора. Позвоню тебе на следующей неделе.

– Ладно, я тебя люблю.

– И я тебя. Пока-пока.

Я вешаю трубку. На часах 18:33. Я достаю из сумки полтаблетки орфидала и кладу под язык.

Иду на кухню, пытаясь занять голову размышлениями о сегодняшнем ужине. Выкладываю деликатесы, которыми собираюсь себя побаловать, на хорошенькие тарелочки, будто жду гостей, которые не придут. Выставляю на кондиционере двадцать два градуса. Наливаю еще бокал вина, кладу устрицы на лед, чищу помидор, выкладываю на тарелку, поливаю оливковым маслом, посыпаю крупной солью. Вытаскиваю анчоусы, собираю сырную доску с ложечкой джема.

Сажусь за столик в гостиной, предварительно выставив на него все, транслирую изображение с телефона на телевизор. Ставлю видео японской девушки, которая ест перед камерой, и принимаюсь за свой ужин – на часах только четверть восьмого. Я чувствую: мы с ней на одной волне. Мы ужинаем вместе в тишине, будто наши отношения столь идеальны, что нет необходимости заполнять паузы словами, будто мы близкие люди уже много лет и нам хорошо молчать вдвоем. Мы обе наслаждаемся своими деликатесами. Я подцепляю устрицу и проверяю на телефоне, сколько человек посмотрело это видео: больше трех миллионов. Я чувствую укол ревности, будто обнаружила невинную, но все же тревожащую неверность парня, который флиртует в интернете с другой. Сейчас японка небось ужинает еще с тысячей человек, кроме меня. Трем миллионам людей не с кем разделить обед и ужин, кроме как с этой женщиной, которая на экране поглощает дымящиеся супы, ломтики хрустящих овощей, мясо и рыбу с разными соусами. Но мне не грустно и не одиноко: я не в офисе и ем продукты, которые большинство людей не может себе позволить, да еще в компании своей Жрущей Красавицы. Я щедро отхлебываю вина, съедаю еще одну устрицу, делаю себе изысканный бутерброд из половинки анчоуса на дольке помидора, откусываю кусочек сыра на тонком хлебце. Девушка на экране восклицает: «So yummy!»[12], я согласно киваю. Покончив с едой, я позволяю девушке доужинать у меня в гостиной: не хочу ее торопить.

Я выхожу на террасу с бокалом, вытаскиваю из ящика тумбочки, на которой стоит горшок с петуниями, пачку табака, оставленную там на экстренный случай, и закуриваю. На часах 19:58. Интересно, что за леденящие душу блюда на ужин у моих соседей. Кроме Пабло, я никого из них не знаю. Я представляю себе разогретую в духовке пиццу «Каса Тарадельяс», которую делят между собой четверо второкурсников медицинского факультета и бурно ругаются, потому что только что выяснилось, что один из них – сторонник Франко. Тоскливую куриную грудку на гриле с салатной смесью из пакета, которой молча ужинает семейная пара перед телевизором, прерывая молчание лишь изредка, чтобы прокомментировать новости. Гамбургер, которому суждено проделать долгий путь: его уже заказали, но прибудет на место назначения он только в девять, совершенно остывший и с размокшей нижней булкой. Парня, который ест его, обливаясь соусом, а потом оставляет в приложении разгромную рецензию и отправляется спать, теша себя надеждой, что ему вернут его двенадцать евро девяносто пять центов. Если б я только могла пригласить на ужин всех своих гипотетических соседей! Я всегда думала, что, выйди я замуж за богатого, стала бы великолепной гостеприимной хозяйкой. Мои гастрономические пристрастия всегда на пару социальных уровней опережали мои экономические возможности.

Затушив сигарету, я возвращаюсь в гостиную. Японка тем временем уже успела окончить трапезу, ее сменила компания итальянок, пробующих готовые итальянские блюда. Они взбешены. Я убираю следы