Перформанс - Беатрис Серрано

пиршества, мою посуду, открываю контейнер и складываю туда листья салата, несколько долек помидора и пару оставшихся анчоусов. Завтра во время печального обеда я буду вспоминать сегодняшний пир. И если Прусту удавалось вернуться в детство, отведав мадленку, обмакнутую в чай, я тоже смогу вернуться в сегодняшний вечер, сунув в рот анчоус. Я мою несколько инжирин и выкладываю в пиалу, а потом снова сажусь на диван и включаю часовое видео, в котором блогерка обозревает телепрограммы из девяностых. Какой же этот инжир сладкий и мясистый! А может, завтра сделать все дела с утра пораньше, чтобы больше уже об этом не думать? Я чувствую, как учащается пульс от мысли обо всех задачах, которые надо мной висят. Ненавижу думать о работе в нерабочее время. Я решаю принять еще полтаблеточки, чтоб избавиться от этих мыслей, потом съедаю еще одну инжирину под музыку из «Что поставим на кон?». Мир полон мерзких отвратительных людей, думаю я, но с июля по август он также полон инжира.

Не знаю, в какой момент я засыпаю, но сплю без задних ног до пяти утра, просыпаюсь от сильного сердцебиения. Телевизор по-прежнему работает, кондиционер тоже, свет горит. Я иду на кухню, открываю шкафчик, в котором храню лекарства. Орфидала осталась одна целая упаковка, плюс блистер, который я ношу с собой в сумке. Я пытаюсь сосчитать, сколько таблеток приняла сегодня, но не могу вспомнить. Выпиваю стакан воды и иду обратно в гостиную, смотрю на половинку таблетки, которую оставила на столике. Делаю пару кругов вокруг столика за шекспировскими размышлениями в стиле «пить или не пить», в итоге все-таки кладу ее под язык.

Выключаю свет и возвращаюсь к «Ютубу». Ставлю подборку мультиков из девяностых, и музыка из «Марко» потихоньку переносит меня в детство. Я смотрю «Марко», «Хайди», «Оливера и Бенджи», «Черепашек-ниндзя», и в какой-то момент между «Переменкой» и «Пеппер Энн» мой мозг отключается.

VI

Я просыпаюсь через два часа, в семь утра, вопреки всему свежей и бодрой. Как будто мысли, из-за которых накануне вечером у меня началась тахикардия, просто растворились за ночь у меня внутри, а сегодня я превратилась в продуктивного человека, способного без страданий быть частью системы. Я принимаю душ, чищу зубы, надеваю льняной комплект – рубашку и шорты цвета слоновой кости, наливаю кофе и сажусь разбираться в своих мыслях и текущих задачах.

Сегодня мне кажется, что не так уж все и страшно: собрать ответы студентов, закончить свою часть работы на этапе драфтов, которыми потом займутся другие, и таким образом выбросить из головы рождественскую кампанию. Найти какие-нибудь мастер-классы по креативности и украсть идей для тимбилдинга. Ничего сложного. Я вспоминаю: играть в офис легко, если знаешь как. Я решаю подвесить у cебя перед носом морковку. Если сразу после тимбилдинга взять отпуск, можно будет не участвовать в официальном возвращении на работу. Я представляю себе острова. Хочу плескаться в хорошеньких бухтах, с двенадцати часов ходить навеселе и ложиться спать каждый день в половине десятого. Не знаю, куда я поеду, но здесь ноги моей не будет.

Я наливаю себе еще кофе, листаю «Твиттер». Очередной наделенный властью мужчина обвинен в сексуальных домогательствах, против него свидетельствуют десять женщин, и, конечно же, множество мужчин подвергают сомнению их слова, ведь женщины наверняка хотят оттяпать у предполагаемого обидчика кусок его значительного состояния. Интернет забирает силы, особенно если ты женщина. Я ретвичу из пары феминистских профилей, на которые подписана. К счастью, в интернете всегда найдется кто-то, кто высказал твои мысли не только раньше, чем ты, но и лучше, чем ты, и благодаря им мне не приходится даже формулировать мысль и постить ее. Я захожу в профиль под названием «Дети делают херню». Смотрю видео, в котором ребенку кидают огромный пластмассовый мяч, мяч отскакивает от ребенка и сносит его в бассейн. Умираю от смеха. Лайкаю, но решаю не репостить: мой предыдущий ретвит был очень серьезным, и я не хочу, чтобы кто-то подумал, что я не придерживаюсь внутренней публикационной политики. Мою чашку, надеваю босоножки, кладу в сумку контейнер и выхожу на улицу.

Чтобы избежать вечного утреннего уныния и фантазий об автокатастрофе, я решаю послушать что-нибудь бодрое. Надеваю наушники и солнечные очки и шагаю под Work it Мари Дэвидсон. Ее голос просачивается ко мне в голову: «You wanna know how I get away with everything? I work. All the fucking time»[13]. Я чувствую, что сегодня в офисе смогу натянуть на себя эту личину. Акула бизнеса, которой все всегда удается с блеском, женщина, наделившая работу сакральным смыслом, которым раньше было наделено материнство, женщина, которая постит фото с работы с хештегом #GirlBoss. На ближайшие восемь часов я стану воплощением феминизма, как его понимает капитализм. Женщиной-зверем, которой все по плечу. У которой две жизни – с пяти до девяти и с девяти до пяти. Киборгом, обладающим всеми положительными качествами, которыми обычно наделяют женщин, но без недостатков, которые нам принято приписывать. Олицетворением идеи женщины-лидера, с которой так носятся в бизнес-школах: последовательницы Шерил Сэндберг стремятся шпильками пробить стеклянный потолок и разбросать осколки по полу – пускай с ними разбирается уборщица-латиноамериканка. Феминизм элитистского разлива, в котором главный показатель равенства полов – место для твоей машины на парковке руководства компании. Феминизм с мотивирующих слоганов на футболках и термосах. Я вхожу в офис, наполненная уверенностью в себе. Не случайно же я сегодня надела нечто вроде костюма.

Поднявшись на свой этаж, я замечаю, что Наталия смотрит на меня с искаженным лицом и расширившимися от ужаса глазами.

– Мариса, ну слава богу! – взволнованно говорит она. – У нас жуткая проблема, репутационный кризис, нам надо к Рамону.

Я вздыхаю, глядя на галогеновые лампы на потолке. Ну почему это должно было случиться ровно в тот единственный день на неделе, когда я всерьез собралась поработать? Я возвращаю себе настрой, с которым подошла к дверям офиса. Work it. Все будет окей.

– Выпить кофе успеваю? – спрашиваю я, входя к себе в кабинет. Наталия следует за мной, как маленький голодный пуделек.

– Мне кажется, нет, ситуация критическая, клиент в бешенстве, и…

– Ладно-ладно, хорошо, пошли к Рамону.

Я беру блокнот и ручку, мы направляемся к лифту, в молчании едем наверх. Еще чуть-чуть – и я расслышала бы, как у Наталии стучит сердце. Когда слишком сильно вовлекаешься в работу, такие ситуации задевают. Говорят ведь «мы заработали…», но и «мы потеряли…». И потеря клиента воспринимается