Перформанс - Беатрис Серрано

Я доедаю салат, и мне приносят сашими, которые я ем, продолжая слушать эту идиотскую беседу. Не понимаю, откуда в них берется эта злость, эта страсть к борьбе и стремление поделить весь мир на победителей и проигравших. Любопытно, как мужчины любят использовать военные и спортивные метафоры, хотя отродясь не воевали, а мяч не пинали со школьных времен. Приготовиться к битве, выиграть войну, уничтожить врага. Они воспринимают себя как солдат, как воителей, а сами сидят в гостиных, обставленных серой икеевской мебелью, пока на их грязных кухнях копятся горы жирных бумажных пакетов из Just Eat. Как же им удается не замечать разницы между собственной крошечной жизнью и великими делами, которые им пророчили? Интересно, любит ли их кто-то, и если да, то какова природа этой любви. Что же это за женщина – а это всегда женщина, – которая добровольно становится рядом с ними меньше, чтоб они могли по-прежнему верить в собственное величие? Видеть себя по-настоящему великими, как Александр Македонский, Юлий Цезарь, Христофор Колумб – все те, чьи истории они впитали с молоком матери. Я размышляю о том, как им удается обманывать самих себя, но главное – как им удается сделать так, чтобы остальной мир поддерживал этот обман. Интересно, по ночам, уже засыпая, думают ли они о том, что они самозванцы, или сами поверили в собственную ложь и спят безмятежно, без задних ног. Никто их не одергивает, никто им не перечит и никто и никогда не просит их замолчать. Никто не скажет им, что «помогай или отойди» – полный бред. Так вот и получается, что они воспринимают себя как воинов: подчинив мир своему бреду величия, они уже выиграли главную битву. Я чуть-чуть не решаюсь им ответить. Взять и сказать, как в кино: «Я случайно услышала вашу беседу, и теперь мне очень интересно, чем же вы занимаетесь. Вы гладиаторы? Корсары? Или, может, конкистадоры?» Но тут официантка уносит пустую тарелку и приносит мне главное блюдо – окономияки.

Я никогда не была в Японии и не знаю, имеет ли это блюдо хоть что-то общее с оригинальным рецептом или это как заказать паэлью на Таймс-сквер. Я знаю одно: это сочетание вкусов, именно такое, как готовят здесь, в этом ресторане, заставляет меня позабыть, кто я такая и как себя чувствую, на те десять-пятнадцать минут, что требуются, чтобы покончить с окономияки. В голове моей плавает счастье, круглое, как тарелка на столе.

– Мариса?

Я отрываю взгляд от тарелки и смотрю на ту, что произнесла мое имя. Это та самая женщина, на которую я только что смотрела. Единственная женщина в ресторане, кроме меня самой. Жена слэш любовница слэш эскортница. Я пялюсь на нее, не в силах постичь, как из ее вишневых губ вылетело мое имя. Она улыбается мне, я улыбаюсь в ответ, не имея ни малейшего представления ни о том, кто она, ни почему ей известно, как меня зовут. Я предпринимаю небольшую археологическую экспедицию в глубины собственной памяти, рассчитывая обнаружить эту женщину на какой-нибудь встрече по работе, возможно в роли управляющей крупной косметической компанией. Глухо.

– Мариса! Я Элена, из университета.

В моем мозгу происходит короткое замыкание, потому что я прекрасно помню Элену, свою подругу из университета, но совершенно неспособна узнать ее в женщине, которая стоит передо мной. Элену, с которой мы ходили по музеям, курили траву и пытались смотреть Бергмана, но каждый раз вскоре переключались на американские молодежные фильмы. Элену, вечно тощую как скелет, загадочную, с ореолом таинственности, окружавшим ее фигуру; она напоминала вампиршу – пробуждалась с заходом солнца и в сумраке умела усмирить жесточайшее похмелье после попойки накануне. Элену, которая, накурившись, всегда объедалась всякой дряни, а потом торжественно клялась, что с едой завязала навсегда. Элену, с которой мы хохотали до колик и обсуждали будущее, полное возможностей, которое мы представляли себе совсем не похожим на то, к чему в итоге пришли. Элену, которая была мне не просто подругой, а лучшей подругой, а потом мы обе завели парней, вышли на работу и стали видеться все реже и реже, а потом наконец утратили близкую дружбу, привилегию людей свободных и праздных.

– Быть не может, – говорю я и встаю на ноги, чтобы ее обнять.

– Милый, подожди меня снаружи, – говорит она своему спутнику, обнимая меня в ответ. Мы смотрим друг на друга с любопытством и удивлением. – Да, знаю, я сильно изменилась. Теперь у меня есть сиськи.

– Элена… – бормочу я. – Я тебя не узнала.

Присутствие Элены заставило мужчин за соседним столом наконец замолчать на пару минут. Вот бы я могла положить ее в сумочку, всегда носить с собой, а на встречах с руководством международных компаний вытаскивать и ставить на стол, чтоб хоть так их заткнуть. Элена выглядит ненастоящей, как с обложки, как будто ее создала в лаборатории пара подростков со спермотоксикозом. Грудь, попа, плоский живот, ровная белоснежная улыбка. От нее глаз не оторвать.

– Да-да, даже не говори ничего. А ты что делаешь? – спрашивает она. – В смысле, по жизни? И что ты делаешь здесь?

– Ем окономияки, – отвечаю я.

– Обожаю!

– А ты? Ты что делаешь?

– Кучу всего разного. – Она, улыбаясь, берет мои ладони в свои. – Я так рада тебя видеть!

– Я тоже. – Я тоже улыбаюсь.

– Давай встретимся и все обсудим? Или это глупость? Встречаться? Может, тебе не хочется, всегда так неохота…

– Нет-нет, – торопливо отвечаю я, сама не понимая, почему мы обе так нервничаем. – Мне очень хочется!

– Правда? Когда? Вечером?

– Сегодня?

– Или у тебя дела?

– Вообще-то нет, – отвечаю я. – У меня почти никогда нет никаких дел.

– Отлично, вот и у меня. Тогда увидимся попозже, я тебе оставлю свой номер.

Она берет мой телефон, сохраняет свой номер, вновь обнимает меня на прощание, будто сицилийская мать семейства, и удаляется, оставив за собой шлейф дорогого парфюма. Я кладу в рот немного окономияки, думаю об Элене: что она подумала обо мне? Так ли я изменилась в ее глазах, как она – в моих? А еще – что я ни разу в ходе разговора ей не соврала. Говорила только правду: при виде ее во мне и вправду забурлила радость, у меня и вправду почти никогда нет никаких дел.

– Ты ее видел? – говорит вдруг один из мужчин за соседним столом. – Охренеть, если б у меня была такая, я б никогда