Перформанс - Беатрис Серрано

Звонят ли раз в неделю матери или не звонят ей никогда. Да живы ли вообще их матери или уже умерли. «Что вы за люди? – хочется мне спросить в пустоту моей ленты. – Есть у вас какая-нибудь пищевая аллергия?»

Я захожу к себе на страницу. Последние три фотографии: я стою на собственной террасе спиной к фотографу – снимок, сделанный Пабло в начале лета, с подписью «В городе замечен первый таракан», мордочка французского бульдога с подписью «Собаки – мой любимый вид людей» и собака из мема – сидит у себя на кухне, пока кругом все горит, и подпись «This is fine»[14]. Мне становится смешно от мысли о том, что за образ складывается из моих соцсетей. Про эту женщину я тоже ничего не знаю. Я даже не помню, чей это бульдог на фотографии. Хоть «Инстаграм»* и вызывает у меня отторжение, бывают дни, когда мне нужно там появиться в том или ином виде. Запустить свое воспоминание в космос чужих, чтобы напомнить другим, да и самой себе, что я тоже существую, что я тоже есть. Смотрю на часы – семь ноль пять. Открываю шкафчик, где храню алкоголь, выпиваю шот водки, полощу рот «Листерином» и выхожу на улицу.

Когда я прихожу к месту встречи, Элена уже сидит за одним из столов. Она тоже переоделась: теперь на ней легкое льняное платье цвета слоновой кости с крупными черепаховыми пуговицами и сандалии на плоском ходу. Волосы она собрала и сразу стала похожа на какую-нибудь итальянскую актрису из шестидесятых в роли секси маммы. Я подхожу к ней, мы снова горячо друг друга приветствуем, долго держим друг друга в объятиях, будто пытаясь наверстать все то время, что мы не виделись. Наконец я сажусь рядом с ней.

– Я заказала бокал вина, но, если хочешь, можем взять бутылку на двоих, – говорит она.

– Отлично, – отвечаю я.

Официант открывает бутылку и ставит рядом ведерко со льдом. Я наливаю себе и, волнуясь, делаю огромный глоток. Вокруг нас все заказывают еще и еще и хохочут. Несколько человек шатается по площади в надежде найти свободный столик – стервятники мадридских террас высматривают добычу. По парку носятся дети, мячи летают туда-сюда, а старушки всё твердят: «Осторожно!» – и кричат в воздух: «Чей это ребенок?» Но дети в парке не принадлежат никому. Парк – их царство, и тут уж ничего не попишешь.

– Прекрасно выглядишь, – говорит мне Элена.

– Да ты что… – Я окидываю взглядом свой наряд и вдруг понимаю, что его, возможно, стоило погладить перед выходом. – Я как будто в маскарадном костюме.

– Да нет, вот днем ты и правда была как в костюме.

Я смотрю на нее и думаю, что она права.

– А вот ты выглядишь действительно невероятно! Я тебя еле узнала.

– Чудеса пластической хирургии.

– А что ты изменила? Переделала?

– Да вообще-то… все. – Она осматривает себя с головы до ног, проведя руками вдоль тела, как продавщица из телемагазина, демонстрирующая товар, который можно приобрести в рассрочку на превосходных условиях. – Ну, почти все. Во мне пластика, как в Атлантическом океане.

– Но ты счастлива. – Это не вопрос, а утверждение.

– Ну… – Она отпивает глоток вина. – Временами, как и все люди. Прямо сейчас – да.

И вот так запросто – так же запросто, как не ответить «хорошо», когда тебя спрашивают, как дела, – Элена начинает рассказывать мне историю своей жизни с момента, когда наши дороги разошлись, до сегодняшнего дня. Со множеством подробностей, рассказ ее ветвится, и некоторые ветви неожиданно приносят сладкие плоды, а другие засыхают и отваливаются, не ведут никуда, и тогда Элена возвращается в уже забытую точку, откуда отпочковалась эта ветвь, и сама задается вопросом, зачем мне это рассказывает. У хороших историй ведь не бывает ни начала, ни конца.

Она рассказывает, что ее младший брат выучился на врача, а сама она наконец установила причину периодических болей в желудке, это оказалась непереносимость лактозы, и она жутко скучает по сыру. И как она по пути в Бразилию познакомилась с мужчиной, который в девяностых выиграл в каком-то реалити-шоу и вел себя как звезда Голливуда, хотя никто из окружающих не знал, кто он такой. И как она много-много думала обо мне, когда наконец добралась до книги, с которой я носилась все университетские годы и которую ей подарила. Что она тогда собиралась мне позвонить. Что друзей у нее немного. А еще она расспрашивает меня – и расспрашивает, и расспрашивает. Я рассказываю ей, как рассталась с парнем, которого она застала, и как он газлайтил меня, пытаясь убедить, что в Испании больше не продается пармезан, потому что ему никак не удавалось найти его в супермаркете. И как купалась возле пляжа Наксос в Эгейском море, и вокруг было так красиво, что я расплакалась от красоты прямо в воде. И что моя работа – сущий ад. Я расспрашиваю о ее жизни, спрашиваю, чем она занимается. Говорю, что, хоть в ресторане я ее и не узнала бы, теперь она кажется мне все той же, потому что я уже свыклась с ее новым лицом.

– Слушай, помнишь Густаво? Моего парня университетских времен?

– Того, коротконогого?

– Нет, тот был Педро, мы его еще назвали Лапчатый. То есть ты застряла на Педро? С моим парнем-мажором познакомиться не успела?

– Кажется, нет, мы в те времена уже меньше общались…

– Это правда, – вздыхает Элена. – Ну, в общем, мы с Густаво начали встречаться на последнем курсе, он учился на менеджменте и управлении предприятиями и был самый настоящий мажор. Сразу после выпуска открыл свой ресторан, он вообще был типа в ресторанном бизнесе. Теперь у него еще три точки в Мадриде.

– Ого! – Я отпиваю вина. – А что за рестораны?

– Ну, знаешь, такие, как сейчас модно: длинные деревянные столы, тебя сажают рядом с незнакомыми людьми, бархатные стулья в припыленных тонах, множество комнатных растений, коктейльная карта, в которой все по двенадцать евро, а еще самые классические тапас, но в необычном звучании, этакий фьюжн и небрежный шик. И все называются женскими именами: «Каса Манолита», «Вилья Пакита», «Донья Слива».

– Слива не женское имя, – говорю я, смеясь.

– Ну и зря, – отвечает она, подняв бокал, будто для тоста. – Да какая разница, какие там у него рестораны?

– Так можно понять, что он был за человек.

– Неолиберал, который открыл ресторан для таких же неолибералов. – Она залпом допивает бокал и наливает себе еще один – и мне тоже, без лишних вопросов, разлив немного на стол, но на этом этапе