Перформанс - Беатрис Серрано

А может, парень двадцати четырех лет и увидел, но решил, что у него нет ни сил, ни желания спорить из-за твита бренда бытовой техники, из-за которого во вторник вечером ему придется приклеиться к телеэкрану и смотреть эту говнопрограмму вместо того, чтобы трахаться со своей девушкой, и все это за сраные четыреста евро в месяц, которые, если подумать, целиком уходят на оплату социального страхования самозанятого. Так и происходит трагедия.

– Окей, а вы что предлагаете? – резко спрашивает Майка.

– Я думаю, лучше всего будет опубликовать извинения, – отвечает Наталия. – Что-то вроде: «Мы сожалеем о вчерашнем твите и благодарим всех, кто указал нам на чудовищную ошибку, которую мы совершили».

– Ага, конечно, – говорит Майка, – и давайте еще отсосем у твиттерских.

– Тут важно верно выбрать слова, – говорю я, – но Наталия права, извиниться нужно.

– Ладно, тогда я пошла звонить бренду, – объявляет Майка, явно нервничая: это в офисе она акула, а с клиентом – карасик. – Или лучше вы вначале напишете коммюнике? – Она колеблется. – Да, лучше сразу предложить им конкретные шаги, и я хочу, чтобы вы присутствовали на звонке. – Она поворачивается на каблуках и направляется к выходу, бросив на прощание: – Мне нужно коммюнике через двадцать минут, чтобы через двадцать пять созвониться с клиентом.

Признаю: мне всегда хотелось вот так вот выйти со встречи. Наталия смотрит на меня. Рамон смотрит на меня. Мне придется писать коммюнике. Я встаю и принимаюсь в молчании мерить шагами кабинет Рамона. Есть несколько правил, как следует извиняться в интернете. Во-первых, необходимо признать свою ошибку. Не пытаться свалить на соседа, повесить вину на кого-то другого, например на стажера. Второе – никогда, ни за что на свете не извиняться перед «всеми, кто почувствовал себя задетым», а то будет гораздо хуже. Это не люди ни с того ни с сего почувствовали себя задетыми – это твой твит их задел. А третье правило, как и все последующие, я забыла: все это я прочла в «Твиттере», в треде авторства некого «эксперта по диджитал-маркетингу», который навел на меня такую тоску и досаду, что я его заблокировала. А вот сейчас его знания мне пригодились бы.

– Самое главное – честность и четкость. – Я смотрю на Наталию. – Можешь записывать, пожалуйста? Что-то типа: «Вчера мы совершили ошибку и хотели бы попросить прощения. Наша компания поддерживает гендерное равенство, и мы признаем, что вчерашний твит был сексистским».

– Не слишком ли это сильное слово? «Сексистский»? – уточняет Рамон.

– Мы же говорим не «мы сексисты», а «наш твит был сексистским», – объясняю я. – У нас есть что-нибудь о том, как бренд поддерживает женщин?

– Мы недавно делали для них кампанию про средства, которые они жертвуют на лечение рака груди.

– Ага, это точно надо туда впихнуть. – Господи, мне самой от себя тошно. – Что-то вроде… «Мы много лет трудимся, чтобы сделать жизнь женщин лучше», или «Наша компания перечисляет столько-то туда-то».

– Гениально, – говорит Наталия, ее ручка только что огонь не высекает из блокнота.

Мы перечитываем текст, расставляем акценты, насилуем язык, переворачиваем слова с ног на голову, чтобы наш бренд перестал быть врагом общественности номер один. А ведь жизнь цифровой вселенной мчит так быстро, что уже завтра никто и не вспомнит об этой истории: все будут слишком заняты травлей какой-нибудь женщины, которая заявит, что ее сын ест не булки с шоколадом, а нут. Мы дописываем официальное заявление, прощаемся с Рамоном и отправляемся к Майке. В лифте Наталия кажется спокойнее, чем по пути туда.

– Думаешь, все получится? – спрашивает она.

– Честно – не знаю, – искренне отвечаю я. Но не настолько искренне, чтобы добавить: «И вообще-то мне абсолютно все равно».

Майка у себя, уже на телефоне с клиентом. Через стеклянную дверь она делает нам знаки, приглашая войти.

– Диего, пришли коллеги из креативного отдела.

– Так это вы там, получается, обосрались? – раздается из динамика.

Я представляю себе классического козла в костюме из «Эль-Корте-Инглес», как он упивается моментом: наконец-то он может безнаказанно унижать пару незнакомых женщин, отыгрываясь за все те разы, когда начальники унижали его.

– Так что, есть у вас решение, или еще двенадцать часов подождем?

– Есть, – говорю я, пропустив его тон мимо ушей, и вслух зачитываю ему коммюнике: «Вчера мы совершили ошибку и хотим попросить прощения. Наша компания всегда поддерживала гендерное равенство, и вчерашний твит, задуманный как шуточный, но получившийся сексистским и неуместным, ни в коей мере не отражает ценностей, которыми мы руководствуемся более пятидесяти лет. О наших ценностях лучше всего свидетельствует наше активное и постоянное участие в исследованиях, направленных на лечение рака груди. Мы благодарим всех, кто указал нам на ошибку».

Полная тишина. Майка не отрываясь пялится на телефон, будто силясь сдвинуть его с места при помощи телекинеза. Наталия смотрит на меня, я на Наталию.

– Все верно, – говорит Диего. – И еще можно куда-то вставить, что у нас пятьдесят пять процентов сотрудников – женщины.

– Конечно, – тут же соглашается Майка, – как скажешь.

– Скажу, чтоб больше такого не было. Мы не можем себе позволить такого рода промахи, и я вас уверяю, что мы со своей стороны уволим всех, кто одобрил этот сраный твит; надеюсь, вы поступите так же. Всем хорошего дня.

Созвон окончен. Майка смотрит словно сквозь нас, глаза ее широко открыты, на губах застыла улыбка. Если б мы были персонажами мультика, на ее зрачках сейчас проступил бы знак доллара.

– Что ж, девочки, отлично, а теперь за работу! – наконец восклицает она, стукнув ладонью по столу.

И ни тебе даже несчастного «спасибо».

Мы с Наталией выходим из кабинета Майки и едем на свой этаж. Там дописываем в коммюнике то, что попросил клиент, и передаем текст команде дизайнеров. Двадцать минут спустя твит опубликован. Как и следовало ожидать, у него меньше откликов, чем у вчерашнего, но бренд более или менее доволен: все это дало им возможность упомянуть о доле женщин среди сотрудников и об участии в антираковой программе. Зато куча аккаунтов с флажками Испании возле имени принимаются оскорблять феминисток, выступивших с критикой первого поста. «Тебе что, сука, насрать на женщин с раком груди?» – пишет некий Астрай88. Таков жизненный цикл «Твиттера». Теперь правые станут покупать стиральные машины этого бренда. А отдел коммуникаций этого бренда, настолько бесполезный, что не умеет даже опубликовать извинения в соцсети, уж конечно, продолжит платить нам за работу, которую вполне могла бы выполнять дрессированная обезьяна. И все счастливы.

Три часа спустя после того, как разыгралась эта трагедия, я сажусь в кресло у себя в кабинете.