Перформанс - Беатрис Серрано

нам уже абсолютно все равно. – Должна признать: меня все это восхищало. Он был нудный до ужаса, но меня увлекал его мир, все эти его друзья, дети министров и банкиров… Они и не подозревали обо всех своих привилегиях, которыми наслаждались с колыбели… Они вообще ни о чем не подозревали и ничего не знали, тупые как пробки, ни одной книжки в жизни не прочли, кроме биографии Стива Джобса и чего-нибудь вроде «Где мой сыр?».

– Ага, – киваю я, – в детстве такие всегда белокурые, а потом вырастают и становятся похожи на Хосе Марию Аснара.

– Именно! Ты просто мысли мои читаешь! А потом вдруг на чем-то повернутся – и ни о чем другом не могут говорить, кроме биг даты или криптовалюты, и – раз! – и вкладывают в это все свои сбережения.

– А потом кончают с собой.

Элена звонко хохочет, закинув голову назад.

– Так, ладно, а что там с Густаво? Ты за ним замужем?

– Да ты что, я ни за кем не замужем, – смеется она. – Я в те времена была все еще в арт-теме, работала в крошечной галерее девочкой на побегушках. Работа была непыльная, так что по вечерам оставалось время на коллажи.

– А дальше? – Мне очень интересно, и я уже очень набралась.

– А дальше я поняла, что именно такую женщину и хотел Густаво: красивую, харизматичную богемную художницу левых взглядов, чтоб придавала ему перчинки и отличала от друзей-мажоров, которые женились на шатенках в бежевых сапожках. – Она отпивает еще вина и с тревогой смотрит на меня. – И я поняла, что моя жизнь – перформанс. Я не любила его, и жизнь мне такая особо не нравилась, и с ним я не могла быть собой. Все это было актерство. – Она умолкает и внимательно смотрит на меня, как делала в университетские годы, проверяя, забрала ли меня трава.

Я отпиваю еще вина и смотрю на нее. На ее лицо, на скулы, которые проступают четче, чем когда она весила не больше воробья, на губы, прежде совсем тонкие, которые теперь выглядят соблазнительно, но и естественно, будто спелые фрукты. Элена позволяет мне ее разглядывать: она убеждена, что я ее понимаю. И я думаю, так оно и есть: я понимаю ее так же хорошо, как в двадцать один год, когда мы сидели в подъезде со стаканом и сигаретой и болтали о художниках, живых и особенно мертвых. А теперь я смотрю на ее силиконовую грудь, втиснутую в легкое платье. Я обдумываю то, что она только что мне выложила, чего раньше, уж конечно, не рассказывала никому, особенно настолько прямолинейно, и Элена кажется мне самой интересной женщиной на целом свете.

– И ты решила продолжать в том же духе, – говорю я с восхищением.

Элена смотрит на меня, широко раскрыв глаза, и кивает.

«Зачем останавливаться на этом?» – спросила она себя, по ее собственным словам. «Почему бы не исследовать возможности, которые предоставляет нам нормативная женственность? Почему бы не использовать их все? К чему довольствоваться ролью богемной женушки владельца трех ресторанов, если можно быть кем-то еще? Почему бы и нет?» Почему бы не воспользоваться по максимуму всеми выгодами, которые дают тебе твое лицо и тело? Почему бы не смириться с тем, что существуют мужчины, которые всегда будут смотреть на нас сверху вниз и которые заслуживают, чтобы мы забрали у них все деньги? Богатые, влиятельные мужчины. Она говорит: «Пути женственности неисповедимы». А еще: «Гетеропатриархат всегда будет нас объективировать». А потом принимается пересказывать это в других выражениях, потому что настолько пьяна, что не понимает, что уже дошла до сути вопроса. А еще она говорит, что, бывает, смотрится в зеркало – и нравится себе, а бывает – смотрит и не понимает, кто это такая, а я говорю, что мне знакомо это чувство.

Элена убедила Густаво оплатить ей операцию по увеличению груди, Густаво с радостью согласился. После этого Элена стала пользоваться чрезвычайной популярностью среди посетителей галереи мужского пола и решила, что грудь, которая к тому же ничего ей не стоила, – это справедливая цена свободной жизни почти что без необходимости работать, с возможностью заниматься тем, чем душа пожелает. «Знаешь, работать мне совершенно не нравилось, стоило войти – и я уже начинала считать минуты до конца рабочего дня». Она рассказывает, что много читает, много пишет, смотрит очень много фильмов, что жизнь ее довольно одинока, но бо́льшую часть времени она счастлива. А еще – что иногда задумывается: а не потому ли она так говорит, что вместо того, чтобы играть роль содержанки, устраивать своего рода перформанс, она стала самой настоящей содержанкой? Но по большому счету ей все равно: она по-прежнему делает дома свои коллажи и продает в интернете, а когда денег не хватает, звонит кому-нибудь из «друзей» и сообщает, что у нее прохудился бойлер, и «друг» этот немедленно переводит ей триста пятьдесят, четыреста пятьдесят, пятьсот или шестьсот евро, чтобы только она не мерзла. Бо́льшую часть времени она живет без угрызений совести. Глядя на детскую площадку, она спрашивает: «А зачем еще нужно тело, а, Мариса?» Она говорит, что тело – это инструмент, и только, как холст для художника или глыба мрамора для скульптора, и спрашивает, что думаю об этом я.

– Не знаю, – отвечаю я, и мы заказываем еще бутылку вина. – На работе я тоже все время будто играю на сцене, это тоже своего рода перформанс.

– Вся жизнь – перформанс, – подтверждает совершенно пьяная Элена.

– И мне нравится думать, что это лишь игра, что ко мне там ничего не пристает, что, хоть я и хожу в офис каждый день, я просто залетная птица и однажды брошу все это, плюну Майке в лицо или насру ей на стол, как та женщина, что выиграла в лотерею, но чем дальше, тем менее вероятным все это выглядит. И мне кажется, что выхода нет, что все мы обречены играть выпавшую нам роль.

– Кто такая Майка?

– Идиотка одна.

Вечереет, и день начинает казаться каким-то далеким сном, из тех, в которых видишь кого-то знакомого, и он вроде и похож на себя, но не совсем. Так было с Эленой. Внешне она изменилась, но суть ее осталась прежней. Я сообщаю ей об этом путаным полупьяным языком, она говорит, что понимает меня, и повторяет два или три раза, что хочет уточнить: она не проститутка, – а потом напоминает мне, что мы ведь феминистки, а значит, если б она и была проституткой, в этом не было бы ничего такого.