Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

Карнеги, я выучил фамилии всех ныне живущих «мамок»: Аксак, Назарова, Сушко, Резникова, Волошина, Супрун, Фетишина, Кашманова, Харитонова, Гусева, Колычева, Емцева, Цеханская, Синельник.

Вечером за мной пришла Маша. Обычно она держалась расслабленно, я бы даже сказал, кокетливо, насколько это было возможно для матёрой бабы с татуированными мужицкими лапищами, которые она стеснительно прятала в рукава, как в муфту. На этот раз Маша была предельно серьёзна, не балагурила.

– Старшие позвали, – тихо и значительно сообщила Маша.

– Что передавала Полина Васильевна? – энергично поинтересовался я. – Инициация?

– Не… Смотрины. Знакомиться будут. Они сейчас в столовой возвращение отмечают. Полина Васильевна поручила по такому случаю тебя приодеть. Для солидности…

Маша привела меня на склад с вещами, оставшимися от уничтоженной когда-то мужской половины дома престарелых. На перекладинах, похожие на исхудавших висельников, болтались сотни костюмов, в большинстве старомодные и ветхие.

– У тебя какой размер? – спросила Маша, вооружаясь длинной палкой с крючком на конце.

– Пятьдесят шестой…

– Не стариковский размер… – Маша сновала между одёжных рядов, цепляя крюком всё, что ей приглянулось, а затем выкладывала передо мной. – Ты не думай. Здесь не обноски. Это они себе на смерть запасли, в гроб. Всё чистое, ненадёванное.

От рубашек я наотрез отказался из-за их поговорочной близости к телу и ограничился тёмно-синим свитером. Маша подыскала мне два добротных костюма, от чёрной пары впору пришёлся пиджак, от серого костюма – брюки. Затем мы отправились на смотрины.

Помню, с каким волнением я поднимался по широкой лестнице, опираясь рукой о прохладу перил, выпукло-белую, словно вымерший костяной остов. Уже на ступенях я услышал гармошку или аккордеон – для баяна переборы были слишком визгливы. Тренькала гитара, доносилось неразборчивое хоровое пение, мешаясь с заливистыми подголосками смеха.

– Разгулялись, – одобрила звуки Маша. Тем не менее мы прошли мимо резонирующей голосами и музыкой столовой. Маша открыла соседнюю дверь.

– Это раздаточная, – пояснила она. – Полина Васильевна так поручила. Хочет остальным сюрприз устроить. Я пойду, скажу ей потихоньку, что привела тебя.

Гул праздника находился слева за тонкой неощутимой перегородкой с широким квадратным окном, неплотно прикрытым оцинкованной ставней. В стене зашумел внутренностями встроенный шкаф.

– О, Анкудинова десерт прислала… – озабоченно сказала Маша, открыла створки, вытащила четыре противня и расположила на столе. В комнате приятно запахло яблочной выпечкой. – Ты подожди несколько минут, я скоро, – пообещала Маша и убежала.

Я прильнул к щели между ставней и раздаточным окном.

Вытянутую, как вагон, столовую освещали ёлочные гирлянды. Россыпь крошечных светляков, густо покрывавшая потолок и стены, мерцала, точно глубоководный океанский планктон. Звякали бутылки, совсем рядом по тарелке длинно царапнул нож, и от этого фаянсового скрипа мне свело оскоминой скулу. Между расставленными подковой столами шло гулянье, звучали взрывы шакальего хохота. Я видел толстуху Клаву с посаженным на колени аккордеоном. Она играла «Синий платочек», а вокруг стульев водили настороженный хоровод с полдюжины старух. Во главе застольной подковы в окружении широкоплечей свиты находилась Полина Васильевна Горн. Подперев рукой подбородок, она внимательно слушала Резникову, чуть морщась от назойливого шума.

Прежде чем я разгадал смысл забавы, Клава неожиданно оборвала мотив, сплющив ревущие мехи. Старухи с визгом кинулись занимать стулья. Какой-то не досталось места, она беспомощно потыкалась и отступилась, разведя руками.

– Гусева вылетела! Слушаем про Гусеву! – радостно верещали более проворные, топоча ногами. Они до комичного напоминали расшалившихся на перемене девочек и даже обращались друг к другу по фамилиям.

– Что читать про этого фанта? – громко спросила у общества Клава.

Гусева пригрозила подругам:

– Если возьмёте из третьей недели, я обижусь…

Победительницы посовещались и объявили:

– Восьмой день!

Клава взяла протянутую стопку бумаг, отыскала нужный лист, откашлялась и огласила:

– Письмо от Гусевой старосте Максаковой… «Женечка пришли мне гребешок я очень прошу тебя гребешок, а то Цеханская взяла мой гребешок и потеряла и теперь у меня нет гребешка, а новый гребешок не дали так что мне гребешок ну что тебе ещё писать чувствую себя хорошо только мне гребешок утром не могла причесаться так что обязательно мне гребешок ну что тебе ещё писать у меня всё хорошо Поля уехала отчётов не присылайте, но очень тебя прошу гребешок ну что тебе ещё писать приезжай в гости и мне гребешок не забудь, а больше писать нечего ещё Вере Юрьевне поклон и будь добра мне гребешок…»

Гусева отволокла в сторону лишний стул. Клава начала «На сопках Маньчжурии», и хоровод вокруг стульев возобновился. Клава нарочно играла томительно долго, так что и старухи, и зрители вскоре начали изнывать от волнения. Кто-то даже крикнул: «Да что ж ты издеваешься, Клавка!» – как аккордеон резко умолк, и старухи кинулись к стульям. Выбыла Кашманова. Этой присудили стенографию пятнадцатого дня безумия.

Кашманова обиженно ахнула, всплеснула руками.

До того выбывшая из игры Гусева с лёгким злорадством зачитала: «Избыточно пользуется губной помадой, тушью, румянами и пудрой. Выщипала брови. Не расстаётся с флаконом лака, постоянно подкрашивает ногти. Украшается бусами, брошками, клипсами. Кокетничает с воображаемым кавалером, обнажается. Стенографистку и нянек принимает за своих соперниц. В эти минуты становится агрессивна. Сексуально расторможена. Постоянно говорит о половых отношениях, открыто мастурбирует. Хочет поехать на Кавказ „вкусить винограда и радостей“. Полагает, что ей двадцать лет и она должна выйти замуж. С одинаковой интонацией повторяет: „И тогда я, стоя на коленях, сделала ему по-французски…“»

Столовая сотрясалась от смеха.

– Вот дуры! – защищалась Кашманова, изображая невозмутимость. – И что тут такого?! Нормальное женское поведение! А вы все дуры! Особенно Аксак и Емцева!

Две старухи на стульях довольно захихикали.

Клава начала «Осенний вальс». Я увидел Машу. Обойдя сдвинутые столы, она шла прямиком к Горн. Маша наклонилась к уху начальницы и что-то сообщила.

Клава сменила тактику измора, и аккордеон рявкнул через короткий промежуток времени. Опростоволосилась старуха по фамилии Цеханская.

– Стенография, девятый день, – с выражением зачитала Кашманова. – «Забыла, как называются пальцы на руках. Указательный палец называет „большим“, а остальные – „которые поменьше“. При виде шприца говорит: „О, хрусталь понесли!“ Если ей возражают, что это шприц, удивлённо переспрашивает: „Шприц? А тогда что такое хрусталь?“ Уверяет, что иностранная разведка наложила ей на язык свои слова. Она думает „кофта“, а произносит „солнце“. Жалуется, что из глаз читают мысли, особенно днём. Просит запереть её в тёмную комнату. Неопрятна мочой и калом…»

Несколько столов под нестройные гитарные аккорды затянули песню:

Жили-были не тужили четверо друзей!

Баб снимали, водку пили, пиздили хачей!

– Клавка! – радостно всполошились старухи. – Утрём молодёжи нос! Давай про вечера на Оби!

– Поля! – собеседница Горн стукнула кулаком по столу. – Ты не понимаешь! Если правильно читать, то никакого освещения не нужно. Свет образуется сам из чтеца!

– Резникова! – повысила голос Горн. – Это бездоказательно!

В куплет о похождениях четырёх друзей, как грузовик, врезались пропетые бойким хором строчки:

Хороши вечера на Оби —Ты, мой миленький, мне подсоби:Я люблю танцевать да плясать —Научись на гармошке играть!Баб снимал