Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

вспухли от подкожных импульсов бесноватой энергии. – Представь, столько смертей, пролитой крови, ради звукосочетания, похожего на купеческую фамилию, – «Вязинцев». Негусто, правда? Совсем не то, чего ожидала я и полторы тысячи верующих «мамок». Нет, я не решилась уничтожить Книгу. Я устранила опасную свидетельницу Черемис. А потом занялась преобразованием клана. Он слишком обрюзг. Почти всех лишних «мамок» удалось положить под Невербино. Уже после битвы Марго доставила списки новых читален, в том числе и той, где обустроилась она. Я наткнулась на библиотекаря Вязинцева… – пленённое тело натянуло ремни, в отвисшей рубахе показалось пергаментное устье давно иссохших мумифицированных грудей. – Я не сообщала Марго о Книге Смысла, она должна была только следить за событиями в регионе. Долгие годы меня съедала досада. Почему какой-то Вязинцев?! А если пойти наперекор Смыслу и убить его воплощение? Что тогда? Как извернутся Книги?! – Жёлтые высохшие ноздри трепетали, словно старуха взяла след, тонкая кожная перепонка на горловой впадине колебалась как чувствительная мембрана. – Вязинцева убрали. А Книга снова называет эту фамилию. Марго мне докладывает, что появился племянник… Я ей сказала, что к тебе надо присмотреться… – старуха вдруг двинула крупом в сетку, резко подалась вперёд, и только ремни удержали её. – Дело не в тебе! Сучонок! Даже то, что ты получил Книгу, – это чистая случайность! Со мной помрачение было! Видимо, я начинала сходить с ума! Ты не особенный! Ты просто часть иных обстоятельств! – Если бы не произносимые речи, я бы сказал, что она просто щёлкает пастью, норовя впиться мне в горло алыми, как у овчарки, деснами. – Книга вольна выбирать претендентов! Тыкать на каждого, вовлечённого в радиус её воздействия! Не станет тебя – назовёт другого! – Старуха вдруг обессилела, упала на подушку, прикрыв до половины глаза. – А Марго этого не понимала. Она испугалась, что Лизка тебя убьёт… – Старуха благодушно зевнула: – Всё теперь. Я устала. Закончилась. Уходи.

Взаперти

Наутро я встал, а дверь бункера уже не открывалась. Не веря случившемуся, всё аукал: «Эй, кто-нибудь!», «Маша! Тут засов заклинило!». Никто не пришёл. Тряс дверь, но вскоре бросил – сотрясался только я.

Накатила мучительная желудочная паника. Я выхватил из-под тахты «утку». Присел на корточки. В лихорадочных поисках бумаги вывернул ящики стола. Посыпались тетради. Я отщипнул из подвернувшейся несколько листков, утёрся.

Полегчало. Взялся за освобождение с новыми силами. С разбегу штурмовал телом неподатливую дверь. Надрывно, не щадя связок, кричал: «Полина Васильевна!». Вначале грозно: «Я требую!» – затем жалобно: «Прошу вас!» – и снова грозно: «Приказываю, откройте! Я Алексей Мохов!».

Тщетно. Я сорвал голос, расшиб оба плеча. Обессилев, лёг на спину и колотил ногами в дверь. Прекратил, когда отбитые ступни спеклись от боли.

Осенило: всё подстроено, за мною тайно наблюдали! Конечно же! Это и был экзамен на должность «внука», а я сделал максимально возможное, чтоб провалить его. Бесноватые вопли, спущенные штаны, расстройство кишечника, корчи на полу. Ужасно. На свободу и власть мог рассчитывать только отважный узник. Трус и ничтожество не заслуживал снисхождения – так решили старухи. Я чуть не застонал от осознания непоправимости.

Нужно было срочно исправлять позорное впечатление, которое я произвёл на тайных соглядатаев. Причём чтобы они не поняли, что я раскусил эту игру.

Я призвал на помощь былое актёрское мастерство. Устало рассмеялся, приосанился, сплюнул на пол, произнёс: «Вот сволочи…» – кажется, прозвучало хорошо. Крепко, с презрительной хрипотцой. Мужественный весёлый человек ради собственной забавы покривлялся перед дверью и перестал. Подумаешь, ну, справил нужду – дело-то обычное. А теперь наружу вылез истинный несгибаемый характер. Эдакого парня разве испугаешь одиночной камерой? Он сейчас отожмётся от пола, потом за стол сядет и начнёт тетради листать…

Их было шесть – чёрная, голубая, серая и три коричневых, – древние, из незапамятных советских времён тетради, в клеёнчатых переплётах. Таких я давно уже не видел. Они исчезли с прилавков много лет назад.

Чёрная оказалась початой. На обложке от руки кто-то написал: «Для кулинарных рецептов». Внутри тетрадь была разделена на главы. «Первые блюда», «Блюда из мяса», «Блюда из рыбы», «Десерты», «Салаты», «Напитки». Рецептов не было, сразу после заглавия шли чистые листы.

Коричневые тетради были нетронутыми, но я тщательно их просмотрел до самого типографского верлибра на заднем форзаце:

Понинковская КБФ

ТЕТРАДЬ ОБЩАЯ

Арт. 6377У 96 листов

Цена 84 коп.

ГОСТ 1330979

В серой тетради цена была перечёркнута и написана новая, чернилами – 1,65 коп. Ниже стояла подпись того, кто зачеркнул старую цену.

В голубой тетради лежал лист отрывного календаря за девяносто девятый год, четырнадцатое октября, четверг. На лицевой стороне была какая-то астрологическая чушь:

«Солнце в Весах, Управитель Юпитер. Восход 7.57. Заход 18.33. Следите за словами и эмоциями, рекомендуется помолиться и проговорить позитивные настрои и установки. Не увлекайтесь сладким. Нельзя воздействовать на печень, жёлчный пузырь, кровь и кожу. Можно лечить болезни лёгких, бронхов. Камень Солнца – лабрадор. Камень Луны – гиацинт».

Из любопытства я перевернул клочок, и моё сердце будто рванули вниз, распарывая внутренности. Вот что было напечатано крошечно-муравьиным шрифтом.

Покров.

Этот праздник уходит корнями в глубокое языческое прошлое, когда наши предки отмечали встречу осени с зимой. Народные верования связывали название Покров с первым инеем, который «покрывал» землю. С приходом на Русь христианства этот праздник отмечался в честь пресвятой Богородицы и её чудесного плата – покрова или мафория, который она распростёрла над молящимися в храме людьми, защищая «от врагов видимых и невидимых».

На Руси с Покрова дня начинались свадьбы. Девушки, веря в силу Покрова содействовать брачному союзу, спозаранку бежали в церковь и ставили свечу празднику. Существовало поверье: кто раньше поставит свечу, тот раньше и замуж выйдет.

В старину говаривали:

На Покров до обеда осень, а после обеда – зимушка-зима.

Покров, натопи избу без дров!

Покров-батюшка, покрой землю снежком, а ме-ня женишком!

Опосля Покрова заревёт девка, как корова.

Кровь горячими спазмами окатывала голову. Я склонился пониже над столом, опасаясь, что на лице проступила гипсовая маска ужаса. Долго не мог отдышаться. Воздух перехватило, словно окунули в прорубь. Слава богу, я полагал, что за мною наблюдают, и ничем себя не выдал, сдержался. Я слишком хорошо знал, что означает в громовской терминологии слово «Покров»…

Листок, залетевший из прошлого тысячелетия. Он всегда передо мной. Чёрная метка и бессменный календарь. В бункере с первого дня застыло 14 октября, вечный Покров…

Утихли кровяные пульсы в голове, восстановилось дыхание. И колотящееся сердце потащилось назад, застёгивая на болезненную змейку второпях разорванное нутро. Я заставил себя поверить, что календарный лист – не изощрённое послание Горн, а глупая случайность, недоразумение.

Меня отвлёк зарокотавший в стене невидимый механизм. Я стремглав подбежал к заслонке. В нише стоял поднос с едой и чистое фаянсовое судно, пахнущее хлоркой.

Я для порядка покричал в подъёмник: «Откройте, откройте!» –