Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

Сперва мне дали именно этот отрывок, а потом заменили на «Мы все в неоплатном…». Я очень тогда переживал. Торжественные слова о флагмане, витязе и звезде нравились мне больше. Даже не сами слова, а я, звонкий, как корабельный колокол, произносящий их.

В сценарии произошли изменения, завотделом переставил «Союз» в самый конец, и отрывок передали какой-то старшей девочке, чей отец был председателем райисполкома. А чувственный абзац про Ленина: «Вечно будет течь людская река к Мавзолею» – читал гордый сын первого секретаря райкома партии.

Дурманящий запах мастики мутил взвинченный донельзя рассудок. Я вступал после: «Нашу страну омывают двенадцать морей, а ещё два моря разлились на её землях»; прокричал в зал мой текст, не слыша голоса, оглушённый биением сердца. Нам аплодировали. Секретарь райкома комсомола повязала мне галстук и приколола на белую рубаху пионерский значок…

И вот канувшая страна из небытия предъявила затёртые векселя о долге, в которых столько лет назад я опрометчиво расписался, потребовала стойкости, отваги и подвига.

Всё было справедливо. Я хоть и с запозданием, но получил обещанное советской Родиной немыслимое счастье. Пусть фальшивое, внушённое Книгой Памяти. Какая разница… Ведь и в моём настоящем детстве я свято верил, что воспетое в книгах, фильмах и песнях государство и есть реальность, в которой я живу. Земной СССР был грубым несовершенным телом, но в сердцах романтичных стариков и детей из благополучных городских семей отдельно существовал его художественный идеал – Союз Небесный. С исчезновением умственных пространств умерло и неодушевлённое географическое тело.

Даже когда ненависть к собственной стране и её прошлому считалась в обществе признаком хорошего тона, я интуитивно сторонился разоблачительных романов, орущих прожорливыми голосами чаек о всяких гулаговских детях Арбата, идущих в белых одеждах. Меня смущала литературная полуправда и в особенности её насупленные авторы, колотящие о стол гулкими черепами жертв минувшей социалистической эпохи. Этот костлявый перестук ничего не менял в моём отношении к Союзу. Повзрослевший, я любил Союз не за то, каким он был, а за то, каким он мог стать, если бы по-другому сложились обстоятельства. И разве настолько виноват потенциально хороший человек, что из-за трудностей жизни не раскрылись его прекрасные качества?

И был ещё один ключевой момент, важность и парадоксальность которого я осознал лишь через годы. Союз знал, как сделать из Украины Родину. А вот Украина без Союза так и не смогла ею остаться…

Страна, в которой находились одновременно два моих детства – подлинное и вымышленное, – была единственной настоящей Родиной, которой я не мог отказать. И лежащая на подносе Книга Памяти была её повесткой…

Я, конечно, не сразу в подобной философской манере рассуждал. Вначале, едва я Книгу увидел, ноги, как говорится, подкосились, и страх так лягнул кровью под дых, что несколько минут толком вдохнуть не получалось, только рот открывал. Странно, я готовился почти три месяца, а роковой день всё равно застал меня врасплох. Потянулся было за Книгой Терпения, но бросил – я не одолел бы и страницы. Клацая о стакан зубами, я выпил уже собранную воду, налил доверху спирту и опрокинул залпом. Обуглились горло и пищевод. Огненный столб ударил в голову…

Помогло. Я понял это, когда схлынул удушливый жар. Словно навсегда перегорела деталь, отвечающая за страх. Мне больше нечем было бояться. Я навсегда успокоился.

Шла вторая неделя моего поста. Сухарей было навалом, и голода я не испытывал. В батарее подозрительно шумело, удои чуть сократились. За последние сутки набежало полтора стакана. Видимо, отопительный сезон подходил к концу, и воду вскоре могли вообще отключить.

Наутро в подъёмнике оказалась моя личная одежда и – неожиданный сюрприз – куртка покойного Гриши Вырина. Наверняка кто-то из бабьей дружины Горн тогда, у сельсовета, позарился на необычный трофей и стащил с безликого мертвеца панцирь.

Ничто во мне не дрогнуло. Я просто с удовольствием натянул поверх свитера пахнущую дымком куртку и почувствовал себя вполне защищённым.

Прислали золингеновскую бритву. Я воспринял это как шутливый намёк на мои «вскрытые» вены и не обиделся. Сунул бритву в карман и выпил ржавого «чаю» вприкуску с сухарями.

Наверное, это были самые безмятежные дни с момента моего заключения. Я даже сумел бы покончить с собой, если бы только захотел. Изначально, от природы, я не боялся смерти. Более того, почти до третьего класса я был уверен, что когда вырасту, то стану военным, однажды погибну, и над моей могилой прогремит торжественный салют. Чаще всего я представлял смерть с гранатой. Я отстреливаюсь от наступающих врагов. Замолчал автомат, кончилась обойма в пистолете. Я прячу последнюю гранату за пазуху так, чтобы легко дотянуться до предохранительной чеки. Я поднимаю руки, вылезаю из укрытия и говорю, что у меня важное сообщение для их командира. Он подходит, самодовольный враг, его солдаты окружают меня. И тогда я дёргаю зубами чеку и ухожу в вечность, в гранитные контуры монумента и золото букв на мемориальной доске: «Старший лейтенант Алексей Вязинцев пал смертью храбрых…». В минуты фантазий мои глаза горели от выступивших слёз, и щёки пылали жаром мученического пламени той, ещё не разорвавшейся гранаты…

Повзрослевшему, мне упростили задачу – предложили облегчённый вариант подвига. Даже погибать было не нужно. Наоборот, вечно жить на благо Родины – чего же тут было бояться?

Меня не особенно волновало, что будет со мной, если я вдруг прерву чтение спустя, допустим, год. Выйду ли, как медведь, из спячки, или же рассыплюсь прахом, сработает ли вообще пресловутый механизм бессмертия, заложенный в Книги…

Мне вдруг стали сниться убитые мной люди. Это были отнюдь не кошмары, а ровные эпические сны. В одном я перенёсся в унылый пейзаж, что украшал мою стену. Бродил среди берёз, дышал сырой прохладой, жевал талый снег, поглядывал за реку. На противоположном берегу сновал белёсый, точно сотканный из паутины, павлик, что-то кричал, размахивая гипсовыми рукавами, но ветер уносил невесомые слова.

В другом сне ко мне пришёл гореловский библиотекарь Марченко. Принёс для институтской команды КВН переделанную песню: «В тоске и тревоге не стой на пороге, я найдусь, когда растает снег». Я возражал, что про трупы – это чернуха, и редактор по-любому песню вырежет. А вокруг сидели широнинцы и говорили: дескать, я не прав и пародия смешная…

Я старался поменьше вспоминать о родных. Слишком тяжело было думать, что довелось им пережить за последнее время. Наверное, первый шквал горя уже утих. Полгода – большой срок. Они смирятся с утратой. Плодовитая Вовка родит третьего мальчика, его назовут в