Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

На второе были шницель с пюре – казалось, ничего вкуснее я сроду не ел. На этом голодовка закончилась. Я сложил вылизанные до блеска тарелки в подъёмник. Заскрежетали шестерёнки механизма. Эхо шахты жестоко исказило технический шум до каркающего хохота.

Рецидив, второй и последний, случился через месяц. Я опять решился на суицид – вскрытие вен. «Кровь» изготовил из воды, тёртого кирпича и порции клубничного джема. Требуемые ингредиенты развёл в стакане.

Поутру отправил письмо, стал перед дверью – тюремщицы должны были видеть моё римское харакири – раздавил подошвой лампочку, взял с пола тончайший лепесток стекла и полоснул себя (даже не царапнул) по венам. Быстро отвернулся. Загодя я набрал полный рот кирпично-джемового эрзаца, который выплюнул на руки, продемонстрировал глазку уже залитые «кровью» запястья и сел за стол умирать – спиной к двери. Я помаленьку подливал из стакана свежей «крови», чтобы она стекала на пол тонким убедительным ручейком, и «слабел». На мой взгляд, картина была реалистичной.

Требовалась большая выдержка, чтобы показательно истечь силами, истаять медленно, как снеговик. Я прилёг щекой на тетрадь, замер. И начался устный отсчёт: один, два, три, четыре, пять… и до шестидесяти – минута. Шестьдесят минут – час. Каждый новый часовой круг я уговаривал себя потерпеть и побыть ещё немного умершим… Минула ночь. Как ни в чём не бывало проснулся подъёмник. Но престарелые мрази и не подумали явиться! Даже если они раскусили мою потешную голодовку, то с венами они не имели права сомневаться! Я ведь действительно почти умер!

Истина была тяжела. Никто за мной не следил. А если и следил, то плевать он хотел на позорные инсценировки! В припадке гнева я расколотил о дверь кресло, но потом снова собрал – сидеть на чём-то надо. С того дня я твёрдо знал, что если подохну, то бункер просто зарядят новым «внуком».

У неприятного открытия неожиданно обнаружились и позитивные моменты. Круглосуточный театр чудовищно утомил. Я наконец-то смог расслабиться. От нахлынувшего одиночества я не опустился. Ел аккуратно, обтирался спиртом, причёсывался, брился, делал зарядку. За месяц показушного актёрства гордая осанка засела в плечах как судорога. Приступы страха случались со мной всё реже. Так неопытный ныряльщик в первые секунды чувствует в груди дискомфорт погружения. А нужно лишь перетерпеть позыв к вдоху, до настоящего удушья ещё весьма далеко…

Чтобы отвлечь ум, я изобрёл занятие. Ведь неспроста мне подложили чистые тетради и вязанку шариковых ручек.

Ещё в незапамятном школьном детстве, по примеру комсомольцев шестидесятых, отправлявших приветственные капсулы в коммунистическое будущее, я тоже слал себе письма. Бывало, пишешь, заклеиваешь конверт и договариваешься, что распечатаешь лет через десять. Так я неожиданно узнал, что почерк старится вместе с человеком. Частенько я надрезал ключом мягко-голубую кору тополя, представляя, что когда-нибудь, спустя годы, повзрослевший, я прикоснусь пальцами к древесным рубцам и вспомню мальчика в дутой синей куртке и вязаном «петушке», царапающего ключом ствол, и это будет переданным через года приветом.

Работа с видом на Кремль увлекла, я совершенно не чувствовал себя обезумевшим Нестором, кропающим повесть своих временны́х лет. Я писал, в паузах гасил лампу и без света отдыхал. Кромешная темень превращала бункер в чёрный ящик, и я был пишущей начинкой, которую однажды отыщут и прослушают. Подошла к концу серая тетрадь, я взялся за коричневую…

Первой мой унылый досуг летописца скрасила Книга Силы – «Пролетарская». Сюжет её был таков. Пять лет как отгремели бои. Страна перестраивает экономику на мирный лад. В военные годы план достигался нечеловеческим напряжением, сверхурочными сменами. Новая жизнь требует не только энтузиазма, но и новаторской мысли. Много трудностей встаёт на этом пути, в том числе и консерватизм некоторых руководителей предприятий. Непростая ситуация сложилась на шахте «Пролетарская». В центре повествования – инженер Соловьёв. Бывший фронтовик пытается сломать устоявшиеся порядки, добивается механизации в забое. Соловьёву противостоит начальник шахты Басюк. Он одержим стереотипами военного времени – любой ценой, хотя бы штурмовщиной, выполнить план. Басюк не в состоянии понять, что грандиозные перспективы мирного строительства требуют иных темпов и производительности, которых не достичь на устаревшем оборудовании. Отказ от своевременной модернизации систем безопасности приводит к несчастному случаю. Басюк пытается свалить всю ответственность за случившееся на Соловьёва. Понадобилась вся решительность, суровость и прямота таких закалённых войной людей, как парторг Чистяков, бригадир забойщиков Личко, чтобы заслуженное наказание понёс истинный виновник…

Начитавшись Книги Силы, я пытался выломать дверь. Напрасный и болезненный труд. Переизбыток дурной мощи чуть не оставил меня калекой. Я не заметил, как надорвался, поднимая тяжеленный дубовый стол, которым таранил неподатливую броню. Дверь не шелохнулась, прежде начал крошиться дуб. Действие Книги прошло, и меня скорчило от жуткой боли в животе и спине. Немудрено: Книга Силы активизировала потайные физические резервы конкретного читающего индивида. В тот момент я был максимально сильным лишь в пределах моего организма, а дверь бункера не просадил бы и гранатомёт.

Мне удалось, ободрав пальцы, слегка отогнуть заслонку пищеподъёмника, заодно я убедился, что через шахту не сбежать, – стальной блок практически без зазоров перекрывал окно подъёмника.

По всей видимости, я нарушил герметичность повреждённой заслонки, потому что в бункер лучше стали проникать звуки невидимой кухни: позывные радиостанции, музыка, перекликающиеся голоса поварих, лязг посуды в мойках.

В одно и то же время, между завтраком и обедом, на ретроволне крутили советскую эстраду. Передача шла около получаса, и я не отказывал себе в удовольствии отвлечься и послушать Пахмутову, Крылатова или Френкеля.

Я предпринял очередную попытку переписки, отправил две цидулки шантажного толка: угрожал уничтожить Книгу Силы. А мне спустили Книгу Власти «Счастье, лети». Повесть на двухстах с небольшим страницах воспевала подвиг целинников. По зову партии молодёжь со всех концов Союза двинулась осваивать невозделанные земли. Евгений Лубенцов недавно окончил сельскохозяйственную академию, его оставляют на кафедре аспирантом. Перед ним открывается заманчивая перспектива: защита диссертации, жизнь в большом городе. Однако Лубенцов принимает корчагинское решение – поехать на целину агрономом. Он специально выбирает самую отсталую МТС. Лубенцову приходится проявить большие организаторские способности, чтобы наладить работу станции. Постепенно Лубенцов учится разбираться в людях. Дома он был влюблён в Элину Заславскую, девушку внешне эффектную и, как ему думалось, возвышенную и одарённую. Но на целине он почувствовал цену коллективизма, товарищества, что помогло ему раскусить мещанскую сущность Элины. Для неё героический, благородный труд во имя народа и страны – романтическая глупость. Лубенцов понимает, что Элина не может быть верным другом на всю жизнь. Новую любовь он находит в прицепщице Маше Фадеевой…

В художественном отношении повесть была намного слабее «Пролетарской». Отрицательные персонажи были выписаны излишне гротескно, как карикатуры в «Крокодиле».