Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

– выкрикивала хриплым речитативом запевала.

Столы подхватили: «А всех ебал Иван Фомич!», – но смех потонул в «Вечерах на Оби».

Посреди этой музыкальной вакханалии в раздаточную вернулась Маша.

– Идём, – сказала она. – Тебя ждут.

Я переживал мучительное состояние школьника-новичка, выставленного на позор всеобщего обозрения перед чужим и враждебным классом. С нашим приходом в столовой воцарилась болотная тишина. Завитые, вычурно накрашенные и разодетые старухи, плечистые охранницы со звериными челюстями, испитыми глазами, татуированными руками – всё это опасное сборище настороженно изучало меня.

– Вот, коллеги, – сказала после долгой паузы Горн. – Алексей Мохов… О котором… я вам говорила… Правда, похож… на Лизавету Макаровну?

– Ага, – хмуро усмехнулась Резникова. – Как свинья на коня…

Старухи заулыбались. Интрига забавляла их.

– Поля, – хрупкая Цеханская пригладила стриженные модными завитками виски, – сходство с Лизой очень относительное. – Воробьиная голова «мамки» сидела на такой же чуткой птичьей шее.

– Бледненький он какой-то, – насмешливо сказала Кашманова. Засалившийся крепкий её нос смахивал на жёлтый лакированный каблук, щёки покрывала родимая крошка. – Не подходит нам…

– Откормим, – хмыкнула Горн.

– Это ведь не так-то просто внуком у нас быть, – обратилась ко мне краснощёкая, с пунцово напомаженным ртом старуха в цветастой юбке и зелёной вязаной кофте. – Не всякий справится.

– Он парень способный, – сказала Горн. – Освоит.

– Проверить его надо, – выступила худая старуха с распущенными по платью пышными фиолетовыми сединами. – Проэкзаменовать.

– Дело говоришь, Харитонова, – поддержала Гусева. – Возьмём с испытательным сроком…

Было очевидно, что никто из четырнадцати не воспринимал всерьёз легенду о новообретённом внуке. Я не заметил, впрочем, в старухах и открытой агрессии. Меня беспокоили охранницы. Они как-то характерно, по-мужицки, потирали руки, глумливо переглядывались, скаля нержавеющие коронки, грубыми пятернями почёсывали промежности раздвинутых ватных штанин, заправленных в кирзовые сапоги.

Даже стоящая рядом Маша почуяла неладное и сказала медленно сатанеющим бабищам:

– Тихо, тихо. Без глупостей…

– Что-то вы, девушки… неприветливые, – мелко вздохнула Горн. – Уйдём мы от вас…

– Уводи его в бункер, Поля, – подтвердила Резникова. – От греха подальше…

Признаюсь, я испытал огромное облегчение, когда в сопровождении Горн и Маши наконец-то покинул столовую.

– Поздравляю, Алёшка, – как мне показалось, лицемерно сказала Горн. – Произвёл хорошее впечатление.

– Не думаю, – я оглянулся на идущую поодаль Машу и украдкой шепнул Горн: – Они вам не поверили. Насчёт внука.

– Разумеется, не поверили. Они же… не полные идиотки… – Горн притянула меня к себе за рукав. – Алёшка… чудак… их не волнуют… вопросы родства… Лизка была… своеобразным фактором… стабильности… Она умерла… и Дому понадобился новый… источник властного баланса… Своеобразный амулет… Часто на свадьбах… рядом с невестой находится… посажёный отец. Вот ты и будешь… таким же ритуальным родственником… с формальными обязанностями. Несложными, но очень важными. Я потом тебе… подробно объясню суть… Так что не волнуйся… Всё договорено…

Вместо того чтобы спуститься вниз, меня почему-то повели на боковую лестницу, ведущую на третий этаж.

– Хочу представить тебя… ещё одной особе, – повернулась на последних ступенях Горн. – Она, конечно… не заслужила этого… Но мы проявим великодушие… Да, Алёшка?

– Полина Васильевна, – заартачился я, – я устал от встреч. Может, завтра?

– Не упрямься… Трудно навестить пожилую даму?.. Пришли… – Горн остановилась перед дверью и выудила связку ключей. – Завтра, Алёшка… будет поздно. Мы ей специально… Книгу Силы прочли… чтобы она смогла… с тобой поговорить. Через несколько часов… она снова сойдёт с ума. Больше её реанимировать не будем. Используй момент… Маша подождёт в коридоре… потом проводит до бункера…

Тяжёлый синий свет выстелил на полу симметричные ромбы оконной решетки. В сумрачной палате находилась лишь кровать с высокими металлическими спинками. На простыне лежала старуха в задравшейся ночной рубахе. Разведённые руки крепились широкими ремнями к металлическим штангам кровати. Точно так же за щиколотки были обездвижены ноги.

– Вынужденные… меры предосторожности, – вздохнула Горн. – Мало ли… что ей в голову взбредёт…

Она приблизилась к кровати:

– Как себя чувствуешь?

Старуха пошевелилась:

– Лучше всех.

– Извини за ремешки. Действие Силы закончится… и тебя развяжут…

– Заранее благодарю. Позже ведь не получится, все слова позабуду, – старуха снова качнула панцирную сетку, зашелестевшую плетёным металлом.

– Догадываешься… почему я пришла?

– Вязинцева показать, – просто сказала старуха.

– Я подумала… тебе было бы интересно… лично с ним познакомиться. Подойди, Алёшка… – Горн поманила меня пальцем. – Она не кусается. Пока что…

Я сделал несколько шагов к кровати, стараясь не смотреть на одутловатые, в сосудистых кляксах ноги, запретную курчавую тень в глубине ночнушки. Я уже понял, что прикованная к кровати старуха – мать Маргариты Тихоновны.

– Сколько тебе нужно, Валя? Десяти минут хватит?

– Хватит.

– Только не запугивай его…

– Иди, Поля, иди. Празднуй воскрешение соратниц. Это у них развлечение такое экстремальное, – язвительно пояснила старуха, – специально отказываются на время от Книги Силы, а потом друг другу зачитывают, кто чего натворил.

– Без риска игра не игра… – Горн кивнула нам и вышла.

– Здравствуй, Алексей, – властное лицо старухи покрывали глубокие, точно прорезанные нитками, морщины. Зачёсанные наверх пегие волосы слиплись в нарост, напоминавший древесный гриб. Дряблые уши заканчивались крупными мочками, похожими на размокший хлебный мякиш.

– Здравствуйте, Валентина Григорьевна.

Услышав своё имя, старуха удивлённо подняла вылезшие седые брови:

– Это Полина тебя просветила?

– Она рассказала, что это вы утаили Книгу Смысла.

– Точно, утаила, – с удовольствием подтвердила старуха. – Что ещё?

– Ваша дочь в моей читальне была… – сказал я и сразу пожалел. Старуха могла не знать о гибели Селивановой, и горькая новость была бы для неё ударом.

– Мне сообщили, что Марго нет в живых. Я не переживаю. Скоро я потеряю всякий ум и возможность скорбеть. Но я бы не хотела, чтобы ты держал на неё обиду. Это ведь я посоветовала Марго оставить тебя библиотекарем у широнинцев… – Старуха поёжилась, словно от холода. – Наплывает. На мысли, – пожаловалась она. – Душное, белое, как вата. Скоро совсем накроет… Болезнь берёт своё… Будь добр, – в голосе старухи прозвенело раздражение, – не косись так на мои телеса! Мне неприятно…

Я поспешно отвернулся к стене и спросил:

– Валентина Григорьевна, ведь это вы прислали мне Книгу Смысла?

На распятых руках под желатиновой трясущейся кожей вспухли и погасли напрягшиеся мускульные желваки.

– Книга нашлась в девяносто четвёртом. На меня работал довольно большой штат непосвящённой агентуры. Обычные наёмники. Им ничего не объясняли, так было удобнее и безопаснее. Катерина Черемис, работник московского архива, позвонила: «Валентина Григорьевна, для вас есть Громов. „Дума о сталинском фарфоре“. Счастливая находка, весь тираж был пущен под нож, а этот экземпляр чудом сохранился в типографском музее». Я была уверена, что это не тот Громов. Книги с таким названием не было в библиотечных списках. Всё равно приехала в Москву. И такой сюрприз, – старуха беспокойно зашевелилась. Глаза, почти лишённые ресниц, горели недоброй влажной искрой, тонкие бескровные губы налились мутью, вывернулись, как перетянутые жилы. – Ты прочел Книгу и знаешь, что она искушает. Я тоже не удержалась и прочла. А вместо откровения мне назвалось одно-единственное слово… – дыхание старухи участилось. Схваченные ремнями запястья