Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

Вытащил поднос: пюре с котлетой, салат и чай. Голода не было, но я поел. Спокойно, с достоинством, позируя наблюдателям.

Затем поставил в нижнее отделение ниши «утку», полную разжиженного страха, а на верхнюю половину – поднос с пустыми тарелками. Прикрыл заслонку. В стене заскрежетали шестерёнки, скрипнул трос…

Я ещё долго играл на публику – хорохорился, вслух дерзил, чуть восстановились связки, горланил песни – словом, изображал бесшабашного удальца. Разве что спал при включённом плафоне. Я попробовал без света, но космическая темнота бункера сразу превращалась в безвоздушный страх. Это было выше моих сил.

Я украдкой изучил потолок, стены, фальшивые «окна», вклеенные фотообои и нигде не нашёл скрытых шпионских устройств. Кроме дверного глазка, ничто не смотрело внутрь бункера, поэтому «спектакли мужества» я ставил перед дверью.

Катились одинаковые дни, разнящиеся лишь гарниром. Никто не восхищался отважным узником, не посылал ответных сигналов, из которых он бы мог предположить, что его поведение оценено. Лишь безучастный подъёмник исправно, четыре раза в сутки поставлял мне пищу и судно.

Более календарного листка, найденного в голубой тетради, меня подкосили лампочки. Их присылали с каждым обедом. Достаю поднос, а на салфетке – лампочка. Матовая, на шестьдесят ватт. Вначале я был рад. Потом порядком струхнул, хоть и не подал виду, что догадался: меня хотят впрок обеспечить светом. Ради эксперимента отправил одну обратно, так на следующий день прислали две. Пытка прекратилась, когда этих лампочек накопилось штук сорок или больше.

Однажды я понял, что тюремщиц не интересует мой характер, и перестал корчить храбреца. Единственное, я ещё долго не мог смириться, что брошен на произвол судьбы. Подъёмник был хоть и односторонним, но всё же средством коммуникации. Я настойчиво пытался наладить диалог, писал развёрнутые жалобы на имя Горн, неизменно начиная: «Уважаемая Полина Васильевна».

Убедительно и вежливо просил объяснить причины моего заточения, стыдил за нарушение слова, хоть и осознавал, что косвенно Горн своё обещание сдержала – я получил жизнь и неприкосновенность.

Между упрёками и требованиями я клянчил мелкие поблажки. То мне ещё одно одеяло подавай, то витамины и телевизор, то парацетамол и свежие газеты. Ничего не получил.

Впрочем, я не могу утверждать, что на меня совсем не реагировали. У Горн было особое представление о потребностях заключённого. Ведь прислали же мне без всяких напоминаний вату, спирт. И электробритву дали, маникюрные ножницы, о которых не осмеливался просить.

Каждый божий день я строчил письма и клал в подъёмник рядом с грязными тарелками. Ответа, разумеется, не дождался. Нет, вру. Один раз ответили. Но не в виде письма.

Дело было так. Я как-то сорвался и отправил Горн очень грубое послание. Начиналось оно словами: «Горн, ты блядская сука и сраная пидараска!». До завтрака я излил на бумагу весь свой матерный арсенал. Я очень надеялся, что беспрецедентное хамство подвигнет Горн на ответную реакцию.

И не ошибся. Мне, как обычно, прислали обед, и в стакане с компотом плавал густой смачно-зелёный плевок. Вот и вся, с позволения сказать, переписка. Впрочем, допускаю, что плевала в компот не Горн, а повариха. Она тоже могла обидеться за начальницу.

Я извинялся на нескольких листах, мол, нервы сдали. Мне никак не дали понять, что я прощён, но в компот больше не плевали. И на том спасибо.

Я почему-то укрепился в ложной уверенности, что меня засадили в бункер не для того, чтобы уморить. Кормят, ухаживают – стало быть, нужен живым. А если жизнь Вязинцева представляет ценность, то, в свою очередь, смерть Вязинцева невыгодна. Проверить это допущение можно было единственным способом – разыграть самоубийство и выманить тюремщиц в бункер. В лучшем случае они заявятся спасать «внука». В худшем – забрать бездыханное тело.

Я не знал, что даст мне появление охраны в бункере, – сбежать-то вряд ли получится, а разоблачённый, я превращусь в посмешище. Нужно было всё хорошенько обмозговать. Перебрав множество вариантов, я выбрал голодовку. Во-первых, смерть была удобно растянута во времени, да и Горн могла сжалиться раньше критического срока. Во-вторых, меня было сложнее уличить в симуляции – поди разберись, насколько я истощён и обезвожен в действительности.

Я потихоньку делал запасы хлеба и прятал в одеяле. Скопив буханки полторы, написал прощальное письмо.

Завтраки, обеды, ужины нетронутыми отправлялись обратно. Я питался в темноте сухарями и тогда же ползал к батарее на водопой, от души надеясь, что Горн не прознала о дополнительном источнике. Утолив жажду, зажигал свет и демонстративно на всеобщее обозрение чахнул. Первые три дня я пользовался судном – дескать, организм ещё вырабатывает остаточные ресурсы. Потом и судно уплывало наверх пустым – а откуда ему быть полным? Гордый заключённый не ест и не пьёт.

Я соорудил специальный насест из бумаги и оправлялся туда. А мочился под батарею, в естественный сток между полом и плинтусом. Всё это в полной темноте. Батарея давала в сутки максимум два стакана, так что я в какой-то степени страдал от недостатка жидкости. Кроме того, концентрированная моча скверно пахла канализацией. Слава богу, скудная хлебная диета сказалась положительно на плотности стула, он был сухим и почти без запаха.

Тянулся пятый день голодовки. Никто не спешил меня проведать. Чтобы усилить внешний эффект, я кашлял, как туберкулёзник, хватался «высохшей» рукой за живот, точно затыкал рану – голодные муки, всё больше втягивал щёки, изображая крайнее истощение, ходил, придерживаясь за стену, – спектакль, достойный отпрыска Института культуры. Затем улёгся на тахту, прикрылся одеялом и затих в притворной спячке. Я безумно надеялся, что вскоре щёлкнет засов и в бункер войдёт Горн. Я бы поднялся на слабых руках, разлепил пересохшие губы – я с горя доел под одеялом весь чёрствый запас сухарей и теперь страшно хотел пить – и сказал бы: «Подите вон… Я хочу умереть…» – и измождённо повалился бы впалой грудью на тахту.

Возможно, меня подвело отсутствие часов, и я начал кончаться слишком рано. Замкнутое пространство порождало иное ощущение времени. Позже я изводил себя мыслью, что слишком поспешил, но, с другой стороны, у каждого организма свои лимиты, и старухи должны были это учитывать.

Засов не щёлкнул. Горн не пришла. Прижала малая нужда. Я не выдержал и сполз на пол. Загрохотал подъёмник – привёз обед. Мне вдруг стало противно: я лежу на боку под батареей, сцеживаюсь короткими – чтобы успело стечь – струйками, бункер смердит, как общественный сортир. А наверху никому нет дела до меня.

Я, взбешённый, поднялся, включил лампу, открыл заслонку. Достал судно, поссал, как белый человек. Вывалил туда заодно и весь насест. Мне было наплевать, что подумают старухи, увидев трёхдневную кучу.

Я вытащил из ниши поднос и жадно похлебал супа.