Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

По тексту неистребимым газетным пигментом проступал очерково-популярный стиль: «Они радостно воспринимали величие и красоту природы, её мудрость и щедрость, и не жалели сил, чтобы на пустовавшей земле заколосилась золотая пшеница».

Увы, мне не на кого было воздействовать Властью. Никто не видел царственную мимику, не внимал повелительным модуляциям голоса. Я вхолостую метал взгляды-молнии на стены, дверь и подъёмник.

Третьей прислали уже знакомую Книгу Смысла с аккуратно подклеенным вкладышем, четвёртой – Книгу Радости «Нарва», военную повесть о зенитчиках. Если опустить небольшие лирические притоки с описанием судеб главных персонажей, сценки прифронтового флирта и прочие пасторальные вставки в начале повести, сюжет развивался в пределах нескольких героических суток. Февраль сорок четвёртого. Зенитно-пулемётный взвод лыжного батальона закрепился на западном берегу реки Нарва. При поддержке танков гитлеровцы атакуют позицию советских воинов. Оборону возглавляет лейтенант Голубничий. Основные силы батальона ведут упорный бой с танками и пехотой противника вдоль небольшого плацдарма за рекой. Переправить пушки с восточного берега на западный невозможно – лёд на Нарве взорван. К исходу дня в строю пулемётчиков остаются всего трое – Голубничий и двое рядовых, Мартыненко и Тишин. Вечером к ним пробирается ефрейтор Скляров, он доставляет патроны. После сильного миномётного налёта гитлеровцы вновь наступают. Убит Мартыненко. Раненые Голубничий и Скляров снаряжают ленты, Тишин перебегает от пулемёта к пулемёту, чтобы враг не догадался, что невредимым на позиции зенитчиков остался один боец. Когда фашисты врываются в расположение взвода, Голубничий сигнальной ракетой вызывает огонь нашей артиллерии на себя. Над позицией бушует пламя разрывов, гитлеровцы в панике бегут. Прибывшие подразделения гвардейской стрелковой дивизии форсируют реку Нарва…

Радость в чистом виде не содержала сорных примесей веселья и смешливости. Одно торжество и ликование духа. И тем горше был перепад настроения, когда ощущение ослепительного восторга сменил отходняк, полный беспросветного отчаяния.

Я не сомневался, что прагматичная Горн с самого начала уготовила мне роль жертвенного «чтеца». Как же горько я пожалел, что не погиб у сельсовета вместе с остальными широнинцами. Тот, кому суждено быть повешенным, должен молиться на свою верёвку и причащаться кусочком мыла, потому что, если он вздумает утопиться, он будет тонуть так, что не приведи Господи. Славную и быструю смерть от крюка или топора я променял на бегущую по замкнутому кругу трудовую повинность.

На протяжении многих дней Книгой Радости, как водкой, я глушил страх, дважды за сутки погружая себя в радужное состояние экстаза. Я старался подгадывать с чтением, чтобы финальные страницы совпадали с музыкальным ретро-эфиром. Так эффект от Книги длился почти вдвое дольше.

От беспробудного «пьянства» со мной пару раз случались галлюцинации. То за дверью слышались чьи-то шаги, ржаво скрипел открываемый засов, или же в шахте подъёмника раздавался далёкий голос покойной Маргариты Тихоновны, обсуждающей с кем-то моё обеденное меню. Она убеждала, что «Алёша с детства ненавидит курицу».

Я понимал, что меня дурачат слуховые миражи, но всё равно кричал ей, просил вытащить из бункера. И словно назло, на обед давали макароны и пупырчатую куриную ногу…

Это продолжалось, пока не прислали Книгу Терпения. Подаренное Книгой отмороженное безразличие устраивало меня куда больше – терпение в отличие от радости практически не имело чувственного «похмелья».

Книгу Ярости – «Дорогами Труда» – я намеренно прочёл без соблюдения Условий. Я не хотел приводить себя в состояние берсерка. Сражаться было не с кем; кроме того, я боялся повредить себя в слепом бешенстве.

Коротко скажу, что Книга повествовала о рабочей династии Шаповаловых, как из небольшого завода по ремонту сельхозтехники вырос металлургический комбинат с автоматизированным производством, а поселок Высокий разросся в город…

Я ждал седьмую и заключительную Книгу Памяти. В том, что она появится, я не сомневался. Подъёмник из кормильца превратился в орудие мучительной пытки. Каждый раз я обмирал, открывая заслонку. После изнурительных волнений кусок в горло не лез, случалась и нервная рвота. Только искусственное терпение спасало.

Я не задавался вопросом, каким, собственно, образом старухи засадят меня за Книги. Механизм принуждения был очевиден. Когда заглохнет подъёмник, перед Алексеем Вязинцевым встанет достаточно простой выбор: околеть от голода или сделаться оберегом Родины. Я лихорадочно набивал ящики стола хлебом.

Разумеется, я сознавал: сколько ни запасайся, сухарям придёт однажды конец. Участи чтеца-хранителя было не избежать, я мог лишь оттянуть время, уповая на немыслимый спасительный «авось». Вдруг Книга Силы всё-таки оказалась в единственном экземпляре? Что, если ослабевшая Горн и четырнадцать старост уже давно умерли? Следовательно, наверху рано или поздно сменится руководство. Новая атаманша пожелает вернуть из подземелья ценнейшие Книги. Им придётся договариваться со мной, а я уж поторгуюсь…

Подвешенное состояние было хуже приговора и исполнения. А меня, как нарочно, оставили в покое на три месяца. Закрома ломились. Как скряга, я складывал сэкономленные куски хлеба в кирпичики-буханки – их получалось четырнадцать с половиной. Этого запаса мне хватало до лета, а ленинградским пайком – и того больше.

Я скучал. Письменный труд был в сути завершен. Я начал с краткого обзора громовского универсума на основе материалов, почерпнутых из хроник Горн, описал и мой короткий библиотекарский век, славную гибель широнинской читальни и даже первые месяцы в бункере. Повествование ухватило себя за хвост. Больше откровенничать было не о чем, разве что дополнять уже написанное…

Апрельским или майским утром я открыл заслонку. Сверху на подносе лежала Книга Памяти, внизу – судно. Пищи и воды не было.

Хранитель Родины

«Мы все в неоплатном долгу перед Родиной. Бесценны её дары. Каждому светят рубиново-красные кремлёвские звёзды, согревая лучами свободы, равенства и братства. Что ещё надо для счастья?! Родина добра и щедра, долгов не считает. Но случается, напомнит о них. Значит, Родина в опасности, и долг вернуть ей необходимо мужеством, стойкостью, отвагой, подвигом».

Этот отрывок я вызубрил наизусть в третьем классе. Наша школа имени Ленина готовилась к майским торжествам. Ожидалось райкомовское начальство. Перепуганная директриса под присмотром завотделом районо самолично вышибала дух из малолетних декламаторов, допущенных к смердящим мастикой подмосткам актового зала. Избранных в последние дни освободили от уроков и натаскивали с утра до вечера. Меня и сейчас можно поднять ночью, и я отбарабаню без запинки: «Мы все в неоплатном долгу…» Этот отрывок выжженным тавром остался на шкуре памяти.

Я уже был пионером с 22 апреля, но ради праздника с меня и ещё нескольких третьеклассников галстуки сняли, чтобы заоблачные гости из райских сфер могли поучаствовать в ритуале и по второму разу принять нас в ряды пионерской организации.

«Если сравнить страны с кораблями, то Советский Союз – это флагман мирового флота. Он ведёт за собой другие корабли. Если сравнить страны с людьми, то Советский Союз – это могучий витязь, побеждающий