Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

он. – Вы и впрямь не знакомы с господином Пекёром де Соле. Ему еще нет сорока, он высок, хорош собой, у него утонченные манеры… А толстяк, как вы изволили выразиться, это доктор Поркье, он пользует самых именитых граждан нашего города. Счастливец, уж вы мне поверьте. Огорчения ему доставляет только сын Гийом… А видите пару, сидящую к нам спиной на скамейке? Судья Палок с женой. Уродливей четы в наших краях вы не найдете. Не возьмусь сказать, кто из супругов ужаснее. Благодарение небесам, что не осчастливили их потомством.

Муре захохотал в голос и, разгоряченный собственным рассказом, ударил кулаком по стене.

– Право слово, обе эти компании невозможно меня веселят! – признался он, указав подбородком на сады Растуаля и супрефектуры. – Политикой вы не интересуетесь, а то я бы вас развлек… Не поверите, но меня числят тут республиканцем… уж не знаю, справедливо или нет. Видите ли, я по делам много времени провожу в деревне и вожу дружбу с крестьянами. Меня даже прочили в члены городского совета, так что в Плассане я не последний человек… Итак, по правую от меня руку, у Растуалей, вы лицезреете цвет легитимистов, а по левую, у супрефекта, собрались важные шишки Империи. Ну не забавно ли, что мой мирный старый сад, мой тихий счастливый уголок затесался между двумя враждующими лагерями? Я вечно опасаюсь, как бы они не вздумали швырять друг в дружку камни. Не ровен час, залетит камешек и в мой огород.

Муре явно понравилась собственная острота, и он шагнул поближе к аббату, как будто решил посплетничать на манер провинциальной кумушки.

– Политический расклад в Плассане более чем любопытный. Город в основном консервативный, потому и государственный переворот тут встретили на ура, но в первую голову это оплот легитимистов и орлеанистов. Назавтра после того, как провозгласили Империю, город решил, что может выставлять свои условия, но услышан не был и перешел в оппозицию. Да, сударь, именно так! В прошлом году мы выдвинули в депутаты маркиза де Лагрифуля, престарелого дворянина небогатого ума, и супрефектура была этим очень раздражена! А вот и господин Пекёр де Соле вместе с мэром, господином Делангром.

Аббат встрепенулся. Жгучий брюнет де Соле улыбался в нафабренные усы и безупречностью осанки походил то ли на красавца-офицера, то ли на потомственного дипломата. Мэр что-то говорил ему, бурно при этом жестикулируя. Невысокий, с квадратными плечами и лицом, напоминающим маску шута, он был ужасно многословен.

– Господин Пекёр де Соле, – продолжил Муре, – так расстроился, что едва не слег. Он-то ведь считал, что избрание официального кандидата – дело решенное… Ох и развлекся же я! Вечером после выборов в саду супрефектуры было темно и мрачно, как на кладбище, а Растуали вынесли под деревья канделябры, зажгли свечи и ликовали и смеялись. На улицах эти господа сама сдержанность, а в садах не боятся выставлять чувства напоказ… Я, конечно, вижу много странного, но умею держать язык за зубами.

Он замолчал, желая доказать свое последнее утверждение, но зуд болтуна оказался сильнее.

– Хотел бы я знать, что теперь станут делать в супрефектуре. Их кандидат ни за что не победит, они совсем не знают наши места и не пользуются влиянием. Я слышал от осведомленных людей, что Пекёру де Соле было обещано место префекта в случае успеха на выборах. Как же! Держи карман шире! Теперь он надолго задержится в супрефектах. Интересно, как эти господа намерены свалить маркиза? Что-нибудь да придумают, уж постараются, чтобы покорить Плассан.

Муре повернулся и обомлел, увидев возбужденное лицо аббата, его сверкающие глаза и покрасневшие от напряжения уши. У Муре вмиг пробудилась вся присущая ему от природы недоверчивость обывателя. Он осознал, что был излишне говорлив, и раздраженно произнес:

– Впрочем, слухов ходит много, а я хочу одного – спокойно жить своим домом.

Муре не терпелось отойти от окна, но он понимал, что после таких откровений с его стороны резких движений делать не стоит. Хозяин дома уже заподозрил, что один из собеседников посмеялся над другим и что болваном вышел как раз он. Аббат как ни в чем не бывало поглядывал по сторонам и явно не собирался помогать Муре выпутаться из неловкой ситуации, а тот жаждал одного – чтобы жена или кто-то из детей окликнул его. На его счастье, на крыльце появилась Роза.

– Вы что же, вовсе не сядете нынче обедать, сударь? Суп уж четверть часа как на столе!

– Сейчас спущусь, Роза.

Он покинул наблюдательный пост и зябко поежился, снова ощутив, что в комнате холодно, как в просторной исповедальне, где Христос наверняка все слышал со своего потемневшего от времени распятия.

– В этом углу, не так ли? – спросил он.

– О чем вы?

– О пятне.

Священник не сумел скрыть улыбку и еще раз указал Муре на потолок.

– Теперь вижу, – кивнул тот. – Завтра же позову рабочих, и они заделают крышу.

Он вышел, и дверь сразу бесшумно закрылась за его спиной.

– Не человек, а исчадие ада! Вопросов не задает, а язык развязывается сам собой!

V

На следующий день в дом Муре явилась мать Марты, старая госпожа Ругон, что стало неординарным событием, поскольку зять был не в лучших отношениях с тестем и тещей. Ситуация усугубилась после избрания маркиза де Лагрифуля. Старшие Ругоны считали, что Муре помог ему стать депутатом, использовав свое влияние на крестьян. Обычно Марта навещала родителей одна. Ее мать, прозванная «смуглянкой Фелисите», в свои шестьдесят шесть сохранила отличную фигуру и девичью живость, носила только шелковые платья со множеством оборок, а из цветов чаще всего выбирала желтый и коричневый. Когда она появилась, в столовой были только Муре с Мартой.

– Да это никак твоя матушка… Зачем это она пожаловала, мы вроде виделись всего месяц назад? – удивился Муре. – Не иначе снова что-то подлое замыслила.

До женитьбы на Марте он служил приказчиком в тесной лавке Ругонов в старом квартале. Торговля шла тогда неважно, и потому недовольный Муре сомневался в деловой хватке хозяина. Ругоны же, в свою очередь, злились на зятя за его быстрый успех в делах. Слыша фразу: «Я разбогател, потому что много трудился!» – они поджимали губы, не сомневаясь, что он полагает, будто их деньги нажиты сомнительным путем. Хотя Фелисите жила в красивом доме на площади Супрефектуры, в душе она завидовала маленькому мирному обиталищу Муре, сжигаемая ревностью бывшей торговки, обеспечившей себе безбедную старость отнюдь не работой за прилавком.

Фелисите коснулась губами лба Марты, как будто та все еще была шестнадцатилетней