Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

Муре пересчитывал деньги, бурча себе под нос:

– Ладно, раз заплатили, пусть уж их… Но людишки все равно… непонятные. Странные. Не всем быть богатеями, но зачем тогда туман напускать?

– И вот еще что… – продолжила Марта, поняв, что супруг больше не злится. – Старая дама попросила уступить ей нашу раскладную кровать, и я согласилась – нам ведь она ни к чему.

– Вот и славно, пусть чувствуют себя обязанными… Знаешь ведь, как меня бесит, что святоши вечно скрытничают. Впрочем, среди них тоже попадаются очень почтенные люди.

Наличность, судя по всему, примирила Муре с мыслью о новых соседях. Он развеселился, взялся подначивать Сержа, не расстававшегося с китайской книжкой, а за обедом притворился, что и думать забыл о Фожа. Увы – стоило Октаву упомянуть, что он видел аббата выходящим из епархии, как Муре перестал сдерживаться и за десертом вернулся к прерванному накануне разговору. Однако вскоре он несколько устыдился самого себя. Этот отошедший от дел коммерсант был наделен острым умом и трезвомыслием, судил обо всем прямо, а среди множества курсировавших по городу слухов умел ухватить главное.

– Вообще-то, – объявил он Марте перед сном, – не стоит нам слишком любопытничать… Пусть аббат делает, что ему вздумается. Я умываю руки. Забудем об этих людях.

На следующей неделе Муре вернулся к привычному распорядку: утром бродил по дому, пререкаясь с детьми, днем отлучался по делам, которые ни с кем не обсуждал; он ел и спал, как человек, чье существование – пологий спуск, без потрясений и неожиданностей. Дом снова оцепенел. Марта сидела на террасе с рукоделием, Дезире играла подле нее, братья возвращались в одно и то же время, привнося в мирное течение жизни шумную непоседливость. Кухарка Роза злобилась на всех членов семьи, в саду и столовой царил дремотный покой.

– Не сочти меня злопамятным, – повторял Муре Марте, – но признай, что была не права, когда возражала против жильцов. Теперь, потеснившись, мы живем счастливее.

Он иногда смотрел на окна третьего этажа, которые госпожа Фожа через день после вселения завесила плотными холщовыми шторами. Они не колыхались и вид имели какой-то целомудренно-непреклонный, словно закрывали вход в ризницу. За ними сгущались тишина и монастырская сдержанность. Время от времени створки окна приоткрывались, и тогда на полотно занавесок падала тень высоких потолков. Но как Муре ни старался, он не мог углядеть руку, открывавшую и закрывавшую окно, он даже скрипа шпингалета ни разу не услышал. Квартира оставалась безмолвной, словно в ней и не жили люди. Муре больше не встречался с Фожа, и мысль о представлявшемся бесплотной тенью аббате заставляла его нервно ежиться. Все попытки казаться безразличным пошли прахом, он возобновил расспросы и затеял расследование.

– Ты тоже его не видишь? – спросил он у жены.

– Вчера мне почудилось, что я заметила господина Фожа, когда он вернулся, но утверждать не возьмусь… Его мать всегда ходит в черном, это могла быть и она.

Поскольку Муре никак не успокаивался и задавал все новые и новые вопросы, Марта решила рассказать, что знала.

– Роза говорит, он каждый день уходит довольно рано и долго отсутствует… По его матери можно часы проверять: спускается вниз в семь утра и с большой корзиной идет за покупками. Она, кажется, носит в ней даже уголь вместе с хлебом, вином и другой провизией, потому что ни один поставщик в доме не появлялся… Оба они – сама вежливость, с Розой при встрече всегда здороваются, но это бывает редко, она разве что их шаги на лестнице слышит.

– Воображаю, что эти люди стряпают у себя наверху… – проворчал недовольный рассказом жены Муре.

Как-то раз вечером Октав обмолвился, что видел Фожа возле Святого Сатурнина, и отец не преминул спросить, как тот выглядел, как смотрели на него прохожие и что за дела привели его в церковь.

– Надо же, какой вы любопытный! – рассмеялся юноша. – Выглядел он на солнцепеке в своей порыжевшей от времени сутане не слишком авантажно, даже шел по теневой стороне, чтобы одеяние казалось более черным. Быстро семенил с опущенной головой… Две девицы засмеялись ему в спину, когда он пересекал площадь, а аббат посмотрел на них… как-то даже ласково… Верно, Серж?

Брат кивнул и добавил, что много раз после коллежа следовал за Фожа на некотором расстоянии, – тот, скорее всего, возвращался из церкви и шел по улицам молча, будто сожалея, что никого в городе не знает, и страдая из-за скрытых насмешек окружающих.

– То есть в городе о нем болтают? – встрепенулся Муре.

– Со мной аббата никто не обсуждал, – ответил Октав.

– Нет, люди точно болтают, – не согласился с братом Серж. – Я слышал от племянника аббата Буррета, что церковники не слишком ласково его приняли: чужаков-назначенцев не очень-то жалуют. Да еще этот его несчастный вид… Ничего – привыкнут, оставят беднягу в покое. Разузнают, что и как, и успокоятся.

Марта велела сыновьям держать язык за зубами, если кто-нибудь станет расспрашивать о жильце.

– Оставь их, пусть делают что хотят! – воскликнул Муре. – Вряд ли то, что нам известно, может ему навредить.

Вот так, ничтоже сумняшеся, отец семейства превратил своих мальчиков в шпионов и пустил их по следу Фожа, наказав передавать ему все городские толки и слухи. Впрочем, источник сведений вскоре иссяк, шум, вызванный появлением чужака в приходе, затих. Город решил смилостивиться над «бедолагой» в выцветшей сутане, выражая ему лишь высокомерное презрение. Пусть себе хоронится в тени домов, когда пробирается по одним и тем же улицам в церковь и обратно домой. Октав однажды пошутил, что «святой отец считает булыжники мостовой».

Муре вздумалось даже приспособить Дезире, которая никогда и никуда не выходила, к наушничанью. Вечерами он уводил дочь вглубь сада, выслушивал рассказ о том, что она видела и делала днем, и незаметно подталкивал к разговору о жильцах.

– Вот что ты завтра сделаешь, – велел он как-то раз девочке. – Увидишь, что окно наверху открыто, – закинь мяч в комнату и сразу сбегай забери его.

Дезире выполнила только первую часть плана отца: кто-то тотчас выбросил мяч обратно на террасу. Муре очень надеялся, что простодушная милота девочки поможет исправить положение и отношения, не задавшиеся с первой встречи, наладятся. Увы, он понял, что не перехитрил аббата, твердо намеренного никого не допускать в свою «крепость». Впрочем, это противостояние только еще сильнее раздразнило любопытство Муре, и он принялся шушукаться по углам с кухаркой, за что Марта очень его порицала, говоря: «Не забывай, кто ты такой, не роняй себя!» Муре изображал бурное возмущение, но обмануть жену не умел и с Розой