Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

– И что же они ели?

– Точно не знаю, кажется, остатки пирога – они были завернуты в газету, а еще яблоки, плохонькие, совсем мелкие.

– Святой отец разговаривал со своей матерью? Вы слышали, о чем?

– Нет, сударь, не разговаривал… Я на них с четверть часа глазела, и оба как онемели! Только всё ели да ели.

Марта встала, разбудив Дезире, – любопытство мужа оскорбляло и ранило ее. Муре тоже соизволил подняться со стула, а набожная Роза все бормотала себе под нос:

– Бедняга уж такой был голодный, такой голодный… Мать совала ему лучшие куски и смотрела так умильно… Ну хоть поспит на чистых простынях – если только запах фруктовый не помешает. Воздух в комнате нехороший, кислый – из-за груш и яблок, а мебели никакой, кроме раскладушки в углу. Я бы побоялась там ночевать, пришлось бы до утра лампу не гасить.

Муре взял подсвечник. Задержался на мгновение перед Розой и подвел итог вечера чуждым его обычному лексикону восклицанием «Потрясающе!» – после чего вместе с женой начал подниматься по лестнице.

Марта скоро заснула, а он все прислушивался к доносившимся сверху звукам – комната аббата находилась как раз над супружеской спальней. Жилец осторожно открыл окно, чем очень удивил Муре, который даже оторвал голову от подушки… но сон победил любопытство, и скрип шпингалета хозяин дома уже не услышал.

Аббат Фожа с непокрытой головой стоял у окна и вглядывался в ночь, радуясь одиночеству и полностью уйдя в свои невеселые мысли. Он чувствовал, как спокойно спит дом, это его новое пристанище, словно бы слыша посапывание детей, чистое дыхание безгрешной Марты и мерный храп Муре. В том, как прямо держался святой отец, какой несгибаемой казалась его шея борца, ощущалось презрение к маленькому, затихшему на ночь городку. Кроны высоких деревьев, росших у супрефектуры, сливались в одну темную массу, груши господина Растуаля растопырили тощие кривые ветки… а дальше не было ничего, кроме безмолвного океана тьмы и небытия. Город напоминал невинного младенца в люльке…

Аббат Фожа с сардонической усмешкой протянул вперед руки, будто вознамерившись привлечь Плассан к своей широкой груди и задушить его в объятиях.

– Ну что же, глупцы, сегодня вы смеялись мне вслед, когда я шел по улицам; увидим, кто будет смеяться последним!

III

Наутро у Муре нашлось занятие поинтереснее мелких придирок к прислуге, наведения порядка по своему вкусу и ссор с женой и детьми: он наблюдал за новым жильцом. Глава семьи не любил священнослужителей и вдруг увлекся шпионством за первым же аббатом, попавшим в его орбиту. Этот святоша привнес в жизнь Муре аромат опасной тайны. Он считал себя вольнодумцем и даже вольтерьянцем, но Фожа не просто изумлял его, как какого-нибудь обывателя, а вызывал живое любопытство.

Наверху было так тихо, что Муре решил подняться в мансарду. В коридоре, замедлив шаг, прислушался и ужасно взволновался, вроде бы различив за дверью легкое шарканье домашних туфель. Он вернулся в сад, несколько раз обошел увитую зеленью беседку, то и дело украдкой посматривая на окна, но не заметил и намека на человеческое присутствие. Должно быть, госпожа Фожа завесила стекла простынями, раз штор под рукой не оказалось.

За столом Муре выглядел раздраженным.

– Они что там, умерли? – вопрошал он, пока резал хлеб. – Ты совсем ничего не слышала, Марта?

– Я не прислушивалась, друг мой…

– Их обоих давно нет в доме, – крикнула из кухни Роза, – и они наверняка успели уйти далеко, с такой-то прытью.

Муре устроил кухарке придирчивый допрос.

– Первой вышла старуха, за ней кюре, и двигались они так бесшумно, что я заметила только две тени на полу кухни, когда жильцы открыли дверь… Я выглянула, но их и след простыл… вот как на духу говорю, сударь.

– Ушам не верю! А я где был?

– Кажется, в глубине сада, осматривали виноград у беседки.

Новость совершенно испортила Муре настроение, и он начал ругательски ругать священнослужителей за скрытность и интриганство.

– Словечка в простоте не скажут, такие добродетельные, что и не умоются прилюдно!

В конце концов он даже принялся жалеть, что сдал комнаты этому аббату, которого совершенно не знал.

– Это и твоя вина! – бросил он жене, поднявшись из-за стола.

Марта хотела было напомнить мужу их вчерашний спор, но, взглянув на его лицо, промолчала. Муре между тем и не думал уходить из дома: он бродил из столовой в сад и обратно, прислушивался, приглядывался, отпускал раздраженные замечания, потом вдруг рассердился на Сержа с Октавом, которые якобы отправились в коллеж на полчаса раньше обычного.

– Папа разве никуда не пойдет? – тихонько спросила у матери Дезире. – Это плохо, он станет нам докучать.

Марта шикнула на девочку, а Муре проворчал, что должен закончить важное дело, которое требует собранности, но дома ему покоя нет!

Глава семьи покидал жену и дочь с явной неохотой: он предпочел бы остаться и шпионить дальше.

Вечером Муре вернулся, раздираемый любопытством, и, даже не сняв шляпы, спросил:

– Ну, что аббат?

Марта, как обычно, занималась шитьем на террасе и удивилась вопросу мужа.

– Аббат? Ах да… Я не видела жильцов, но Роза сказала, что мебель уже в доме.

– Так и знал! – воскликнул Муре. – Не зря я хотел быть тут! Ну, раз обставляются, значит сбежать не думают. А ты, бедняжечка моя, и не подумала оторваться от дел и проследить… Роза! Роза!

Кухарка явилась на зов, и он спросил:

– Аббату доставили мебель?

– Да, сударь, на тележке барышника Бергаса. Не больно-то она была тяжелой, вот что я вам скажу. Мадам Фожа шла следом, а на улице Баланд даже помогла возчику.

– Но мебель-то вы успели разглядеть?

– А как же, сударь! Стояла у двери и смотрела, когда заносили вещи. Матери аббата это вроде бы не понравилось. Сейчас, погодите-ка… Ну вот, значит, – сначала затащили железную кровать, потом комод, два стола, четыре стула и… Все, больше ничего не было. Все вещи подержанные, я бы и тридцати экю не дала.

– Вам следовало предупредить хозяйку. Мне это не нравится, нельзя оставлять этих людей в доме… Я тотчас поговорю с аббатом Бурретом.

Он был очень зол, но Марта задержала его на пороге:

– Прости, забыла сказать… они отдали деньги за полгода вперед.

– Аббат заплатил? – почти недовольно переспросил Муре.

– Его мать принесла вот это.

Марта достала из ящика рабочего столика завернутые в обрывок газеты семьдесят пять франков монетами по