Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

– Поразительно, до чего хороши груши у Растуаля… – пробормотал он себе под нос.

Марта пропустила мимо ушей реплику мужа и наконец решилась задать не дававший ей покоя вопрос:

– Разве ты кого-нибудь ждал сегодня, друг мой?

– И да и нет, – бросил Муре, принимаясь мерить шагами террасу.

– Неужели ты сдал верхний этаж?

– Угадала. Сдал…

После неловкой паузы Муре продолжил примирительным тоном:

– Сегодня утром, прежде чем отправиться в Тюлет, я повидался с аббатом Бурретом. Он был очень настойчив, и я… уступил. Знаю, ты этого не хотела, но будь благоразумна, моя милая! Эти комнаты начали приходить в негодность, ведь мы ими не пользуемся. Храним там фрукты, и из-за сырости обои от стен отклеиваются… Кстати, завтра же утром не забудь все оттуда убрать – наш жилец может появиться в любой момент.

– Нам было так хорошо одним в нашем доме! – негромко произнесла Марта.

– Не стоит расстраиваться, священник вряд ли нас стеснит, – успокоил жену Муре. – Он будет наверху, мы останемся у себя. Сама знаешь, как я отношусь к этим бездельникам в сутанах, зато платить он будет вовремя и вести себя станет тихо.

Марта, не в силах скрыть огорчения, смотрела на свой дом, освещенный последними лучами солнца из сада, где уже сгущались тени, смотрела на детей – на все свое мирное счастье, радовавшее ее в этом тесном, но таком дорогом сердцу уголке.

– А он тебе известен, этот священник? – наконец спросила она.

– За него поручился аббат Буррет, и мне довольно его слова. Он надежный человек… Наш будущий жилец – аббат Фожа. Он служил в епархии Безансона, не сошелся во мнениях со своим кюре и был назначен викарием сюда, в церковь Святого Сатурнина. Возможно, он знает нашего епископа, монсеньора Руссло. Впрочем, это не наше дело… Я во всем доверяю аббату Буррету.

Слова Муре не успокоили Марту, и она, в противоположность обычному своему поведению, не отступилась от темы, вызвавшей разногласия между ними.

– Ты, конечно же, прав, – продолжила она после короткой паузы, – аббат Буррет – весьма достойный человек, но ведь он сам сказал, когда смотрел комнаты, что не знаком с человеком, от имени которого нанимает жилье. У священников, служащих в разных городах, принято оказывать друг другу подобные услуги… Думаю, ты мог бы написать в Безансон и осведомиться, кого собираешься впустить в свой дом.

Муре не хотелось ссориться с Мартой. Он примиряюще хмыкнул и попытался успокоить ее:

– Ну не дьявол же он, в самом-то деле! Не знал, что моя жена так суеверна. Ты, надеюсь, не веришь в глупости вроде той, что от священников одни беды? Хорошего от них не жди, что правда, то правда, они ведь тоже люди, но на меня его сутана точно страха не нагонит, сама скоро убедишься!

– Да нет, я не суеверна, однако мне почему-то неспокойно…

Муре нетерпеливым жестом прервал ее:

– Ну все, довольно! Дело сделано, говорить больше не о чем. Главное, что семья получит дополнительных сто пятьдесят франков годовых в свой бюджет.

Муре проговорил это с насмешливой самоуверенностью человека, заключившего хорошую сделку.

Марта не стала возражать, только едва шевельнула рукой в знак бессильного несогласия и на секунду прикрыла глаза, чтобы не дать пролиться слезам. Затем она бросила незаметный взгляд на детей, не прислушивавшихся, впрочем, к объяснению между родителями: они успели привыкнуть к подобным сценам, в которых во всем блеске проявлялось остроумие их отца.

– Можете садиться за стол, если не передумали обедать… – недовольным тоном сообщила появившаяся Роза.

– Вот и славно, дети, пора поесть! – весело воскликнул мгновенно успокоившийся Муре. Все поднялись, чтобы перейти в столовую, но тут вдруг встрепенулась бедняжка Дезире. Она кинулась отцу на шею и пролепетала жалобным тоном:

– А у меня птичка улетела, папа…

– Птичка? Мы ее поймаем, малышка, даю слово.

Он нежно пригладил дочери волосы, сходил взглянуть на клетку и только после этого сумел усадить девочку за стол, между матерью и братьями. Закатное солнце подсматривало через открытое окно в комнату, придавая праздничный вид фарфоровым тарелкам, оловянным стаканчикам детей и белой скатерти. Зеленеющий сад служил своеобразным театральным задником уютной сцене семейной трапезы.

Марта, совершенно успокоенная этой мирной обстановкой, сняла крышку с супницы, но тут в коридоре раздался какой-то шум и вошла недоумевающая Роза.

– Прибыл господин аббат Фожа…

II

Муре недовольно нахмурился – он не думал, что жилец появится раньше чем через два дня, – однако же выказал учтивость и поднялся, когда в дверях возник аббат, высокий крепкий человек с почти квадратным лицом землистого цвета. За плечом священника стояла маленькая пожилая женщина неприветливого вида, на редкость на него похожая. Нежданные посетители оказались понятливыми и мгновенно отступили на шаг, но уйти даже не попытались. Силуэт Фожа в черном одеянии составлял траурный контраст со свежепобеленной стеной.

– Прошу извинить нас за вторжение, – сказал он Муре, – мы полагали, что аббат Буррет предупредил вас…

– Даже не подумал! – воскликнул хозяин дома. – Наш аббат всегда ведет себя как блаженный… Этим утром заверил меня, что вы появитесь только послезавтра… Ладно, ничего не попишешь, сейчас мы вас устроим.

Аббат Фожа снова попросил прощения за доставленное неудобство – голос у него оказался низкий, профессионально интонированный… В десяти коротких, четко выстроенных фразах он выразил сожаление, а потом повернулся к человеку, несшему его багаж, чтобы расплатиться с ним. Большая, хорошей формы рука нырнула в карман сутаны. Фожа опустил голову, нащупал пальцами монету, сунул ее носильщику, а когда тот ушел, продолжил учтивым тоном:

– Прошу вас не прерывать трапезу… Наверх нас проводит ваша служанка.

Он потянулся к ручке маленького деревянного сундучка с коваными уголками и металлической окантовкой. Один его бок аккуратно починили, прибавив раскос из еловой плашки. Недоумевающий Муре поискал глазами другие вещи жильца, но увидел только большую корзину, которую двумя руками держала его спутница. Она выглядела утомленной, но упорно не желала ставить поклажу на пол, хотя из-под крышки выглядывали не какие-то там сокровища, а всего лишь простыни, краешек завернутого в бумагу гребешка и горлышко литровой, неплотно закупоренной бутылки.

– Не беспокойтесь… – Муре слегка подвинул ногой сундучок. – Он легкий, Роза и сама справится.

В его словах прозвучало пренебрежение – неосознанное, ненамеренное, – и черные глаза старой женщины на мгновение негодующе сверкнули. Она поджала губы и пристально, будто запоминая, обвела взглядом столовую. Фожа между тем не отверг предложение Муре. Его поношенная, заштопанная в нескольких местах черная сутана казалась рыжей под пыльными лучами