Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

первый собеседник. – Она могла питаться хлебом и водой, лишь бы по вечерам подавать гостям лимонад… Знаю я этих Ругонов, оба волевые и до того жадные до наживы, что не побрезговали бы и убийством. Сорок лет они жаждали утех и наслаждений, и государственный переворот помог им насытиться всем этим аж до несварения! Вот этот самый дом раньше принадлежал господину Пероту – сборщику налогов, убитому во время сен-рурской бойни тысяча восемьсот пятьдесят первого года. Да уж, судьба была к ним благосклонна: случайная пуля избавила супругов от человека, стоявшего между ними и деньгами. Они наследовали этому бедняге… Выбирая между домом и должностью, Фелисите без сомнения выбрала бы дом. Она лет десять сходила по нему с ума, желала заполучить его с неистовством, присущим разве что беременной, почти заболевала при виде богатых штор на сверкающих окнах. В Плассане после второго декабря шутили: «Для Ругонши этот дом все равно что Тюильри!»

– Откуда же взялись деньги на покупку?

– Темна вода во облацех, дружок… Их сын Эжен – свой человек в Тюильри, он сделал в Париже феноменальную политическую карьеру, стал депутатом и министром. Ему не стоило никакого труда добиться для отца доходной должности, а тот провернул в городе хитрое дельце. Дом куплен на деньги от сделок или банковского займа… Так или иначе, но сегодня они богачи и наверстывают упущенное время. Полагаю, сын держит связь с родителями – они до сих пор не сделали ни одного faux pas[103].

Говоривший умолк, хихикнул и повел рассказ дальше.

– Я едва удерживаюсь от смеха, глядя, как чертова тараторка Фелисите изображает герцогиню!.. Вспоминаю желтую гостиную, вытертый ковер на полу, пыльные консоли, засиженный мухами муслиновый абажурчик… А вот и девицы Растуаль… До чего она с ними любезна, а как ловко управляется с треном своего платья! Однажды, милый друг, старуха умрет прямо здесь, в ее зеленом царстве, несгибаемая и торжествующая.

Аббат Фожа чуть повернул голову и увидел хозяйку дома во всем ее великолепии в окружении свиты. Несмотря на короткие, как у карлицы, ноги, она будто бы стала выше ростом и удостаивала склонявшихся в угодливом поклоне гостей милостивым взглядом правящей королевы. Иногда она прикрывала глаза, словно собираясь лишиться чувств, и тогда ее век касались золотые отблески потолочной лепнины.

– А вот и ваш отец, наш добрый доктор… – сообщил первый собеседник. – И как это он не просветил вас касательно Ругонов, ему уж точно известно больше моего.

– Он все опасается, что я его скомпрометирую, – ответил смешливый молодой человек. – Старик проклял меня – заявил, что не желает растерять всех пациентов… А теперь я вас покину, хочу поприветствовать братьев Маффр.

Скрипнули ножки стульев, и высокий молодой человек, чье лицо было отмечено печатью бурной жизни, направился к выходу из малой гостиной. Тот, что так едко высмеивал Ругонов, тоже поднялся и наговорил оказавшейся рядом даме кучу нежных слов. Она рассмеялась и назвала его «милым другом де Кондаменом». Священник узнал шестидесятилетнего красавца, на которого указал ему Муре, когда тот гулял по саду супрефектуры. Кондамен переместился в кресло, стоявшее по другую сторону камина, и только тут заметил Фожа. Он нисколько не смутился, одарил его улыбкой и заговорил с самоуверенностью светского человека:

– Кажется, мы, сами того не ведая, исповедались… в вашем присутствии, сударь… Злословие – ужасный грех, не так ли? Хвала Всевышнему, вы были рядом и отпустили его.

Фожа прекрасно владел собой и все-таки едва заметно покраснел, различив в голосе де Кондамена упрек в нескромности. Подслушивать ведь тоже нехорошо. Неблагородно… Впрочем, тот явно не считал любопытство за грех и даже пришел в восхищение: ему удалось сделать священнослужителя своим соучастником. Пусть и невольным. Теперь он чувствовал себя совершенно свободно и мог убить вечер, излагая скандальные истории о гостях. Ничто на свете не доставляло этому человеку большего удовольствия, и аббат, новичок в Плассане, показался ему идеальным слушателем. Вдобавок нечто неуловимое в облике Фожа – то ли написанный на его лице жадный интерес, то ли поношенная сутана – убеждало Кондамена, что излишняя откровенность не будет иметь нежелательных последствий.

Минут через пятнадцать он уже расписывал Плассан с красноречием завзятого сплетника.

– Вы пока что не вошли в наше общество, сударь, – говорил он, – и мне доставит удовольствие, если я сумею просветить вас… Плассан, по сути своей, провинциальная дыра, однако жить тут можно научиться… со временем. Я родился недалеко от Дижона, получил назначение, переехал, чудовищно заскучал и возненавидел здешние места. Ну а после тысяча восемьсот пятьдесят первого года жизнь в провинции стала совсем уж унылой. Людьми здесь управлял животный ужас, один только вид жандарма пугал так сильно, что хотелось спрятаться – хоть в лесу, хоть под землей… Но постепенно все вернулось в привычную колею, и даже я смирился. Редко бываю дома, совершаю долгие верховые прогулки, свел дружеские знакомства.

Кондамен сделал паузу и потом продолжил, понизив голос:

– Прислушайтесь к моему совету, господин аббат: проявляйте осмотрительность. Вы и вообразить не можете, какой промах я допустил! В Плассане существует три совершенно разных квартала: старый, где люди нуждаются в утешении и подаянии; Сен-Марк, населенный местной знатью, где властвуют скука и зависть… в дела тамошних обитателей лучше не вмешиваться; и последний, новый квартал, его сейчас возводят вокруг супрефектуры. Только его я полагаю единственно пригодным для проживания. Не повторяйте мою ошибку, не селитесь в квартале Сен-Марк! Я поступил так, решив, что окажусь среди своих, а очутился рядом с великосветскими вдовами да обедневшими стариками-маркизами, которые только и делают, что оплакивают времена, «когда королева Берта пряла»[104]. Никто не принимает, не устраивает праздников. Мои соседи будто объявили бойкот установившемуся счастливому миропорядку… Еще чуть-чуть, и я бы себя скомпрометировал – ни больше ни меньше. Пекёр очень веселился… Вы ведь знаете господина Пекёра де Соле, нашего супрефекта?.. Короче говоря, я перебрался поближе к проспекту Совер и нанял квартиру в доме на площади. В Плассане не с кем иметь дело, местная знать безнадежна, интересны разве что парвеню, их немного, но они очаровательны и щедры к чиновникам. Благодаря им мы благоденствуем, живем собственным тесным кругом, нимало не беспокоясь о жителях, как завоеватели, разбившие шатер в покоренной стране.

Он издал довольный смешок, подвинул ноги еще ближе к огню, взял стакан пунша с подноса проходившего мимо слуги и медленно выпил, продолжая краем глаза наблюдать за собеседником. Фожа понял, что ему придется подать реплику, чтобы не прослыть невежей.

– Этот дом выглядит очень гостеприимным… – Он развернулся в кресле,