Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

И тут меня озарило:

– Подожди, подожди… дело не в радиации или резус– факторе… ты… ты просто подменыш, поняла?!

– А… а что это: подменыш?

– Ну, альбы, это такой маленький народец, тебя в колыбели подменили: некрещеного младенца утащили к себе, а тебя оставили… Сразу видно, что ты подменыш… у тебя и глаза разные: один зеленый, другой карий, все сходится – подменыш!

Но Женю Силаеву эта новость вовсе не обрадовала, она надулась и вроде даже собралась плакать (ну, бывают же дуры!), тогда я поторопилась объявить:

– Да я ведь тоже подменыш, чего ты! Это вовсе не обидно. Вон Бабушка говорит, что у нас весь народ подмененный… конечно, это не так, но многие – это уж точно.

Переварив информацию, Женька почесала в голове и сказала, что со мной не соскучишься.

– А то!

На этом мы и расстались, я помчалась домой, второпях забыв, что хотела завернуть к Ане Михеенковой уговорить ее сходить на конный двор.

Первое время на переменах Женьку просто обходили сторонкой, а потом, конечно, принялись задирать – особенно неистовствовал Генка Загумённый, хоть и был ее соседом по дому, уж, конечно, он не мог упустить такой случай: новенькая, учительская дочка, да еще и без руки – все удовольствия разом! А я, хоть и побывала однажды у Силаевой дома, в подругах ее не числила и не считала своим долгом защищать.

Иногда Женька приходила на уроки без протеза, а оранжевую руку совала в портфель, вместе с учебниками и тетрадями, – наверно, протез натирал, не знаю, – но и без него она обходиться не могла: может, эта рука была для нее чем-то вроде любимой куклы… или оставить пластмассовую руку дома было все равно что оставить… часть тела.

В тот раз она опять пришла с протезом в портфеле. И Генка не упустил случая: на большой перемене выкрал фальшивую руку и принялся носиться с ней по классу, пугая девчонок, совал протез кому-нибудь в лицо – и наслаждался воплем, громче всех, конечно, визжала Оля Лаптинова. Причем от протеза пованивало – и Лаптинова со Смагиной зажимали носы. Женька сидела за партой, зажмурившись и заткнув одно ухо пальцем, второе ухо она заткнуть не могла: нечем.

А потом началась настоящая вакханалия, причем участвовал почти весь класс, и девчонки тоже: может, весенняя теплынь так подействовала, раззадорила. Лаптинова, Смагина и Фокина, воспользовавшись тем, что на предпоследнем уроке мы работали на опытном участке и нам выдали рукавицы, нарвали молодой крапивы и потихоньку сунули в портфель Силаевой. Мы с Таней видели, но ничего не сказали: мы же не сексотки. Женька полезла доставать хрестоматию – и вся изжалилась. А Генка заорал:

– Ой, салатик, ой, там салатик внутри: из руки и зеленой крапивки! А кто хочет попробовать, граждане? Кушать подано! – он отнял портфель у плачущей Жени, вытряхнул крапиву, достал протез и… впрямь вонзился в него зубами.

Олька заорала:

– Генка, Генка, брось, тебе не противно?!

Противно стало мне… Я стала превращаться – и ничего не могла с собой поделать.

– Карамба! – заорала я во всю глотку и вскочила на парту. – Гром и молния! Три тысячи чертей и одна ведьма! Медуза вам в глотки!

Ножа у меня при себе не было, ведь мы с Таней спрятали его в сарае Бати и покамест не доставали, – зато рядом была могучая рука… протез Женьки Силаевой. И тут я сделала великое открытие: Женька Силаева – это же… это же… Джон Сильвер! Да, всё сходится, а то, что вместо ноги отсутствует рука, так не велика разница – и то, и то конечность!

Генка в некотором замешательстве стоял с опущенной третьей рукой у парты, на которую я запрыгнула, оставалось только нагнуться – и вырвать у захватчика протез. Что я и сделала, и заорала Женьке, маня ее же рукой, с которой свисали почти кожаные ремешки и застежки:

– Джон, Джон Сильвер! Очнись! Вспомни себя! Ты в бою потерял руку! Ты просто забыл! (Я тоже не помню своего великого прошлого…) Как смеют они попрекать тебя этим! Как смеют издеваться! Глупцы и трусы!

Женька, вскочив с места, с некоторым недоумением, но и с восторгом смотрела на меня. А я сдернула с шеи красный галстук, скрутила его и, сорвав очки и сунув их Тане (ребятня окружила мою парту), наискосок перевязала себе левый глаз, которым и так ничего не видела, и крикнула:

– Я, полуслепой пират Пью, покажу тебе, Джон Сильвер, как нужно с ними, предателями пиратского дела, обращаться! – Генкина голова была очень удачно расположена, как раз подо мной – как было упустить такую возможность! – и я с размаху треснула Женькиным протезом по круглой голове ренегата пиратов.

* * *

…Конечно, после этого случая мы с Женей Силаевой стали почти неразлучными подругами, теперь она была не одна, и к ней остерегались приставать. А Генка… Генку сердобольные Лаптинова и Смагина отвели в медпункт, где ему выстригли волосы на затылке, а после намазали голову зеленкой – и только, даже зашивать не пришлось. Так что урон Загумённому был нанесен минимальный. Зато урок он получил хороший и больше не притрагивался к чужим протезам. К счастью, пластмассовая рука тоже не сильно пострадала.

Таня Буравлёва вначале восприняла в штыки появление в нашей команде третьей, но потом смирилась: Джон Сильвер не претендовал на главенство, книжек Женька тоже почти не читала (ну, разве что по программе), а Таниными способностями к уборке и шитью просто восхищалась. Правда, после того как мы перешли из старателей в пираты, Буравлёва стала интересоваться, как ее по-пиратски зовут:

– Ты – пират Пью, она – Джон Сильвер, а я?

– Ты будешь доктором Ливси, вон как свела мне бородавки, следа не осталось – точно доктор!

– А он пират? – с подозрением спросила Таня. И мне пришлось соврать:

– Еще какой! Ведь не Джимом Хокинсом назначать подругу, тут нужен был кто-то из взрослых. До капитана Флинта Танька не доросла… Она не могла быть и Билли Бонсом, ведь тогда ей пришлось бы изобразить сабельный шрам на щеке, а на это Буравлёва ни за что не пошла бы, изворчалась бы: мало того, что веснушки на щеках, так еще и шрам! Да и Билли Бонс умер до отплытия на остров; конечно, его любимая присказка «мертвые не кусаются» украсила бы наши беседы, но… но мы же по очереди