Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

В продуктовом магазине работала теперь новая продавщица – я ее не знала, а рядом, в промтоварном, изо дня в день стояла мать Оли Лаптиновой – тетя Тоня. В промтоварном продавали всё, от материи на платье и граненых стаканов до ручек и тетрадок. И вот, под самый конец учебы, у меня кончилась паста в шариковой ручке, я купила, что хотела, вышла на крыльцо и услышала, как столпившиеся мужики, среди них был и школьный кочегар, говорят между собой:

– А ведь не подумаешь! Вроде ничего ему не надо: в лес ушел! И тут на-ко!

Татиангукуа качал головой:

– Мать убить – хуже такого на свете нет! Вот, говорили, и зверя не обидит! А что вышло?! Он и в меня один раз чуть-чуть не выстрелил. Как-то пронесло… Не-ет, уж если с башкой у человека не ладно – то все: жди беды.

Я так и подскочила, и вмешалась во взрослую, да еще и мужскую беседу:

– Про кого вы говорите?! Про Мирона Васильича? Что случилось???

– Что, что, – отвечал, ухмыляясь, кочегар, – а то, что сняли отпечатки пальцев с кроватной спинки, где Дусю-то повесили, и определили, кто ей веревку на шею накинул! А, значит, и траванул мать! В базе данных сохранились Мироновы пальчики: он ведь еще до армии на учете стоял, в детской комнате милиции. Теперь не отвертится!.. Никакие леса не помогут!.. А то вишь, какую моду взял, лезть не в свое дело…

Ни слова не говоря, я сбежала с лестницы и помчалась к Тане Буравлёвой, она уже все знала. У нее дома тоже обсуждали новость, Батя, взявший бразды разговора в свои руки, говорил, что мотив убийства такой: вроде испугался Мирон, что квадратные метры хахалю достанутся, а он останется ни при чем… Думал, что еще не расписаны они, а оказалось: уже. Зря взял грех на душу.

– Не может такой человек, как Мирон Васильич, свою мать убить! – горячо говорила Таня, а я с ней соглашалась. – Он, знаете, какой: ни в зверя не выстрелит, ни в лихого человека, – стала я вещать Бабушкиными словами. – Зачем ему эти квадратные метры? Он же в леса ушел, в горы от людей сбежал. Мирон – человек небесной прописки. И… и он один раз даже спас нас с Танькой…

Но рассказать – как спас и от чего, у меня даже сейчас язык не повернулся, и у Тани – тоже. На вопрос тети Вали, от чего это Мирошка нас спас, Таня ответила так:

– От злой собаки защитил, которая напала на нас в лесу.

– Меньше бы по лесу шастали, а то доходитесь, как дурачок этот.

А Батя тут произнес:

– Завтра к нему наряд милиции пошлют, будут брать, участковый сказал.

Тетя Валя покосилась на него и проворчала:

– Из дому ни шагу!

– И в школу?! – удивилась Танька.

– Никуда! За порог ни ногой! А не то – выдеру! И ты тоже! – бросила Кильке, который слушал убийственный разговор с открытым ртом.

Я попрощалась, Таня пошла меня провожать, и мы, несмотря на запрет тети Вали (мои-то ничего не знают про то, что будут брать предполагаемого убийцу), сговорились с раннего утра идти туда, к балагану, сегодня уже поздно, темно (Батя прежде рассказывал, где этот балаган, в какой стороне… авось, найдем).

А под вечер пришла ко мне Женька Силаева. Узнав про план, она напросилась с нами. Я сказала:

– Это может быть опасно, мы-то ему обязаны, наш долг предупредить его, чтобы уходил прочь, дальше в горы, а ты зачем будешь рисковать?..

– Никогда в жизни Джон Сильвер не бегал от опасности, гром и молния! – воскликнула эта девчонка: ну, как ее было не взять.

– Только прошу, оставь дома Флинта, а то он нас выдаст своим глупым лаем.

На том и порешили.

Но когда с утра пораньше она заявилась ко мне, за ней следом бежал этот маленький негодник. Запереть пса было некуда – пришлось взять с собой. Таня сбежала из дома через форточку: тетя Валя не поленилась запереть дверь на ключ перед уходом на работу. Как только Буравлёва примчалась ко мне, мы двинулись… Женя и я вышли из коммуналки, как ни в чем не бывало, с портфелями, чтобы запутать Бабушку (Любовь Андреевна раньше меня отправилась в школу), но портфели спрятали в подъезде, под лестницей, среди ведер и мешковины, небось, на школьные принадлежности ни один дурак не позарится.

Шли мы ходко, особенно мимо школы, ворота которой были широко-о распахнуты; дальше так же споро вниз, мимо дома Родионовых (а вон на горке и наш прежний финский дом, алыча уже отцвела); завернули за скалу и по серой асфальтовой змее все дальше вниз; от Злой Собаки пошли вправо, потом резко повернули к речке. Перешли Змейку по висячему мосту; Флинта пришлось взять на руки: он не очень доверял покрытию с провалами между досками.

К сожалению, мостик держался не на морских канатах, а на сплетенных из железной проволоки тросах, они прикрепляли его к стволам крайних деревьев на обоих берегах.

– Надо бы, конечно, по-хорошему, перерезать их, чтобы мост обвалился, и таким образом задержать милицейский наряд, – сказала я, обернувшись на довольно хлипкое сооружение.

– Или дерево спилить, и мост упадет, – мечтательно произнес Джон Сильвер. – Или два дерева…

Но Таня указала на дом по эту сторону речки:

– Там старый пасечник живет, как он будет перебираться без моста?.. Да и нет у нас с собой ни топора, ни ножниц по металлу. И времени в обрез.

Мы вынуждены были согласиться с подругой. Женька спустила с рук Флинта, который немедленно облаял мост. И мы, не медля ни минуты, двинулись в гору, которую, как и речку, звали Змейкой. Тропинку тоже можно было назвать этим именем, так она извивалась, или даже Коброй – за крутизну: тропа все время поднималась вертикально, просто на хвосте стояла, оставшемся далеко внизу. Мы шли, цепляясь за ближайшие кусты, и Джону Сильверу нелегко приходилось с одной-то рукой, да еще Флинт мешался под ногами… Приходилось его под зад подталкивать, он повизгивал, но бежал. Таня сомневалась, что пес дойдет… Но Женька протестовала: что ему, пережившему сотни передряг в бродячей жизни, эта гора…

С извивов тропы то и дело открывался обзор на водопады внизу. Их было несколько, и каждый притягивал взор каскадами струй, но некогда было любоваться видами, которыми подлая гора пытались нас задержать.

Наконец, подъем закончился, перед нами расстилалось довольно ровное плато.