Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

Но покамест и без лопат обошлось: Танька-Соколиный Глаз углядела под слоем грязи какой-то остроконечный камушек, а когда выцарапали его общими усилиями, загнав слой современной (а может, и плейстоценской) земли под ногти, – оказалось, это наконечник стрелы! Тоже мальчишка определил. Только сказал не показывать в школе, а то отнимут для музея. Мы и не собирались.

Но и кремневый наконечник нас не так уж обрадовал: мы все наконечники мира отдали бы, только бы Мирон был жив! Мы все трое горевали, а Танька почему-то больше других, нет-нет да и скажет:

– Он-то нас спас, а мы-то его нет!

Вот и в пещере, при чужом парнишке, начала:

– Как думаете, а Мирон тут бывал? Не успел, наверное. Он ведь не очень старый был, да? Тридцать пять лет. Это он от того, что в лесу жил, казался стариком: не брился потому что и вообще. Я ведь к Пасечнику ходила, без вас. (При этих Танькиных словах я нахмурилась.) Он фотки показывал школьные своего Павлика, и Мирон там был, на общих фотографиях… Красивы-ый! А я бы, если бы он жив остался, вышла бы за него замуж, когда выросла… Жила бы с ним в балагане. А ты бы вышла? – спросила она у меня. И я, конечно, кивнула сначала, а потом вякнула:

– Он бы тебя выбрал: вон ты какая чистоплотница, как Бабушка говорит. И готовишь хорошо.

– Не подлизывайся, – проворчала Соколиный Глаз, смахивая слезы с ресниц.

А через день началась наша лагерная жизнь. Я жила в трех шагах от школы и вполне могла бы ночевать дома, так же и другие ребята. Зато семеновцам в лагере было неплохо: не надо тащиться в родное село за пять километров; ну, и калиновцы экономили свой километр (на Семеновку и Калиновое озеро рейсовый автобус не ходил). На плантации нас возили в «торпеде» – южном автобусе с открытым верхом.

Но прежде на складе, неподалеку от пилорамы, выдавали круглые плетеные корзины, довольно вместительные, в дырки по краю продевались капроновые чулки, и чулком же корзина привязывалась к талии, ее сдвигали на левый бок, и пожалуйста – собирай чай. Таня Буравлёва научила меня, как это делать: тремя пальцами – большим, указательным и средним – нужно отщипывать флешь (верхний молодой светло-зеленый побег с тремя листочками) с чайного рядка и кидать в корзину. Поставят двоих: с одной стороны ряда и с другой – идешь боком, точно краб, и собираешь. Ряды длинные-предлинные, плантация широченная, склон. Солнце печет, юг ведь, на голове сомбреро – лицо тенью укрывать, чтоб кожа не слезла, кофта обязательно с длинным рукавом – из тех же соображений, на ногах резиновые сапоги – чтобы гадюка не ужалила. Норму выполнил – отдыхаешь. Танька же научила меня, как чай драть, когда начальство не видит: ладони ставишь ребром и гребешь чайную поросль двумя руками с растопыренными пальцами. Конечно, не первый сорт будет, а третий, но и третий ведь тоже нужен. И корзина наполняется гораздо быстрее, можно к сараю нести, взвешивать. Сарай на макушке горы, за весами стоит приемщица, знакомая Танина, взвесила корзину – 3 кг – и несешь к стене высыпать, а там уже такой слой пахучего чая, что тянет поваляться. (Если весь заварить, понадобится, наверное, целый бассейн, а… а кто-нибудь, интересно… плавал в чае?!)

У Тани неизменно оказывалось чая в корзине больше, чем у меня: конечно, у нее навык, а я так – неофит. Но Соколиный Глаз открыла мне еще один секрет: приотстав шнурки завязать, она совала в нутро корзины камень, а после взвешивания, высыпав чай, камешек потихоньку выкидывала. Конечно, не честно, зато норму выполняешь гораздо быстрее. И – свободен. Но я не решилась следовать примеру подруги.

Но вот и я выполнила норму – 20 кг, и Таня, помогавшая мне набить корзину, повела меня к заветному дереву. Мы поднимались к нему со стороны плантации (трикотажная вязаная зеленая кофта ручной работы, в которую одели гору чайные рядки, застегивается на женскую сторону, и мы – две пуговицы на дороге)…

И вот, наконец, она – чудесная дикая черешня на вершине. И обратная перспектива: я вижу отсюда наш финский (сфинкский) дом на противолежащем склоне (солнечный блик окна веранды), и какой же дом маленький! А ведь мы собирались или обломить ветку дички, чтобы указывала направление, или укрепить череп горного козла на одной из веток и продеть в глазницу гайку на веревочке (опускаешь гайку к земле – и этот отвес показывает, где надо закопать сундук с золотом)… Нет, ветки обламывать не буду, да и сундука у нас нынче нет с собой.

Мне грустно, и черешни мы уже переели на Танином дереве, даже пару раз животы крутило, но, конечно, нельзя не снять пробу с этого деревца. Оно невысокое, черешни на нем мало: и чаеводы лакомились, и дрозды. Я залезла повыше и сорвала горько-сладкие ягоды моего детства, несколько кисточек. А Таня и пробовать не стала.

Обедали мы в столовой. Пару раз нас с Таней назначали дежурными, нужно было не только тарелки с едой расставлять по столам, но и подготавливать продукты для варки и жарки. Сколько же мы перечистили картошки! Наверное, тонну! Волнистые спирали кожуры, с одной стороны грязно-серые, с другой желтовато-белые, выползая из– под ножей, никак не кончались, полные ведра этого добра стояли у колен (после столовские работницы свиньям отнесут). На плантации под солнцем куда милее, решили мы – и больше не вызывались дежурить!

Когда чаю в сарай набивали столько, что вот-вот и весы скроются, приезжал грузовичок – и примятой листвы наваливали полный кузов. Складывали чай и по мешкам, и тоже туда, в машину. Грузчиками были мальчишки.

Однажды вместо машины на плантации появилась… лошадь! Грузовик сломался, и, наверное, решили навьючить на бедолагу хотя бы несколько мешков, ведь с телегой в гору не подняться. Конюх Михеенков тоже прибыл, но вчера, когда машина была на ходу, сарай опустошили; в ожидании, пока мешки наполнятся (работала-то ребятня, и его дочка Анька тоже), конюх достал из кармана чекушку (небось, не первую за сегодня), выпил, на солнце его разморило – и он заснул между рядами. А конь, даже не стреноженный, не оседланный (седло почему-то висело на дереве), бродил по дороге, ел траву на обочинах. Конечно, я не могла упустить такой случай! Как зовут коня, у пьяного конюха не спросишь,