Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

наших мест, базировались где-то… в районе Краснодара (не в психушке, конечно!). Я выстроила девчонок клином, или «свиньей», а сама стала во главе. Завидев бегущих на нас мальчишек, все по моей команде вытащили из портфелей поленья, а я заорала и без того остановившимся, будто налетели на невидимый барьер, пацанам:

– Стойте! А есть среди вас какой-никакой, хоть хиленький Ахилл?

Мальчишки погрустнели и позадумались, Генка Загумённый воскликнул:

– Ну, если Шпилька только… Цумбайшпиль, тебя выбрали, иди, сражайся! Гляди, только в лоб не получи, а то зашивать придется!

Но Витька выбрал путь отступления: видимо, вспомнил, как я размахивала протезом, и кому-то не поздоровилось… А за ним, опустив головы, отступили остальные. Правда, некоторые – Лёвка Зубенко, Вовка Осипов, Толик Белоконев – ворчали, что так нечестно, а если они принесут с собой дрова или палки…

– Или кастеты, – добавил Генка.

Но амазонки, оставив за собой поле школьного боя, только посмеивались.

И «крапивные», и прочие нападения прекратились.

Любовь Андреевне выделили землю, за Измайловкой, на горе у обрыва. И к городу ближе, и видать – далеко, и ближайшие соседи – за перелеском. Бабушка одобрила уединенное расположение участка. Кроме того, Любовь Андреевне выдали на строительство дома беспроцентную ссуду. Так что коммунальные склоки вот-вот (всё дело в скорости постройки будущего дома) останутся в прошлом.

А пока что я повесила над квадратным столом, в углу большой комнаты, разворот последнего номера журнала «Советский экран», на развороте – прекрасная блондинка из фильма «Фантомас» с демонической фамилией Демонжо. Мы, три пиратки, отдали бы пол-Центральной усадьбы за такую внешность, но, увы нам… Я запретила соседской малявке под угрозой отрезания косичек чиркать по лицу белокурой демоницы (Маринке ведь ничего не стоит со стула перебраться на стол и нацелить острие карандаша во француженку).

На кухне коммуналки почтальонка рассказывала Любовь Андреевне, что у Тоньки Лаптиновой (продавщицы из промтоварного и Олиной матери) сын вернулся из тюряги: отсидел срок за изнасилование. А в нашей маленькой комнате Бабушка ворчала, что меня в этом дурном месте изурочат, – и я вздрагивала, путая значение этих, похожих на мой слух, как близнецы, слов.

Пришлось вернуться в большую комнату. В раскрытое окошко я видела развилку грунтовой дороги: вверх, выгнув спину, вел переулок Агрономический (там некогда жил какой-то, видимо, великий Агроном), вбок вел извилистый Ясельный – ясно, что к яслям. Пару раз я была в этих яслях с Таней Буравлёвой, когда ей поручали забирать маленького Француза – сына ее двоюродной сестры и внука косоглазой школьной буфетчицы (а не Милен Демонжо). Белобрысый Француз глядел на нас прямым взглядом, но ни словечка не говорил; иногда Таня доверяла мне немного понести малыша, сам он передвигался крайне медленно, а мы, как обычно, спешили по индейским, пиратским или старательским делам.

Сейчас, вывернув с Ясельного, вниз по дороге шагала тетя Шура Фокина, она остановилась поболтать с восьмиклассником Ваней Могилко, он спрашивал:

– Тетя Шура, какой сегодня фильм, бесподобный, да?

И клубный контролер, усмехаясь, отвечала обычное:

– Бесподобный, Ваня!

– А как называется?

– Приходи – узнаешь…

И оба засмеялись в голос. Но тут снизу к ним подошла мать Гали Смагиной – по Ясельному можно было дойти верхами до нашего прежнего финского дома, как раз в конце этого длинного переулка были ворота косого футбольного поля – и, вскрикивая, сообщила:

– Ой, что делается! Слыхали: Дуся из продуктового повесилась! Говорят, на спинке кровати. Думала, что рак у ней, вот и… А никакого рака не нашли, когда разрезали. Ужас!

– Слыхала, – отвечала тетя Шура. – Беда-то какая! – и поинтересовалась: – А кто ж теперь в ее квартире будет жить? Мирон-то все по лесам шастает…

– А она какого-то хахаля завела, городского, приезжал к ней иногда, вроде и расписалась с ним, и прописала. Дура (царствие ей небесное, тьфу, тьфу, тьфу!), ему, небось, квартира и достанется, ведь они трехкомнатную получили, еще когда Василий Петрович был живой… Главный агроном – почитай второй человек среди начальства!

– Известное дело! Они ведь прежде в Агрономическом жили, в честь него и назвали переулочек! Вот ведь как судьба строит козни…

Ваня первый ушел, наверное, поглядеть, какое будет кино; женщины еще поохали – и разошлись в разные стороны.

Ужасно было жалко тетю Дусю, она была невредная, и – ведь она мать Мирона Васильича… Кто теперь ему хлебушек будет носить?..

Но тут все завертелось: приехал из города Следователь, так как в результате судмедэкспертизы, кроме отсутствия рака, обнаружилось, что тетя Дуся не сама повесилась, это была инсценировка. А перед тем как повесить, ее отравили.

Разговору и на Центральной усадьбе, и во всех остальных поселках только и было что про убийство – такого тут никогда не случалось. Ну, залезут в сад, обдерут хурму или виноград… помирать, конечно, помирали – но обычно своей смертью.

Хахаля видела Танина мама и описала как хлипкого типа в очках, моложе Дуси, и с вечной сигаретой в углу рта. Судьба не столкнула нас с этим городским хахалем. Зато мы выследили – с черешни-то далеко-о видать – Следователя: чужой человек с дипломатом вышел из развернувшейся на площади милицейской машины и направился в дом, где прежде жила тетя Дуся – кто еще как не Следователь?! Мы мигом слезли с дерева, вытащили из сарая Батину лестницу, приставили к стене дома напротив окна тети Дусиной квартиры на первом этаже. Я залезла и заглянула в окошко; Таня придерживала лесенку.

– Ну, что там? – шепотом спрашивала она. Я прижала палец к губам. Следователь, по-моему, снимал отпечатки пальцев со спинки кровати (известно, какой!): возил по никелю кисточкой, будто рисовал, потом взял другую, стал водить ею и приложил какую-то пленку к поверхности… И вдруг поднял лицо и посмотрел в окошко – меня как ветром сдуло, мы, схватив лестницу за два конца, перебежали дорожку, миг – и во дворе Буравлёвых. А оттуда скорей в дом. Я пересказала подруге, что увидела в окно.

Переждав какое-то время, мы вошли в подъезд вроде как по своей надобности – ежели что: на втором этаже жила Нинка из класса перед нами. Квартира Славиных оказалась опечатана. Мы с уважением поглядели на дверь – развернулись и ушли.

– А как же хахаль тети Дусин войдет?! – изумилась Танька. Но по донесениям тети Вали оказалось, что у хахаля и в городе имеется жильё: пока идет следствие, он будет обитать там.

Пришла Женька-Джон Сильвер, и мы еще раз обсудили событие. А кудрявый Флинт в это время потявкивал на Найду, которой это тявканье было до лампочки: она дрыхла