Книжная жизнь Лили Сажиной - Вероника Юрьевна Кунгурцева

– Он ведь с Павликом моим в один класс ходил, дружили они, смирнехонький был парень, в отличие от моего, и учился неплохо, пока в дурную компанию не попал… И вот мой-то в Москве прохлаждается, в кабинетике, а этот, бедолага… да его уж теперь никто не достанет, отвоевался, мученик. Они ведь почему целый вертолет с нарядом милиции на него послали: он в армии, говорят, выкрал автомат и отстреливаться стал от этих, дедов-то, только нарочно поверх голов очереди пускал, никого не задел, а они его ночью, сонного, в окошко выкинули. Потом в психушке дослуживал. А менты-то как думают: раз тогда из автомата стрелял – значит, и сейчас будет отбиваться… Вот и…

– А… а почему его отпечатки пальцев на кровати оказались, он же не ходил в поселок? – стала спрашивать Таня.

– Не ходить-то не ходил… да, но сюда, конечно, спускался с горы своей. И вдоль речки хаживал, и в ту сторону, и в другую. А Дуся, мать-то, к мосту этому раз в неделю приходила, приносила продукты сыну: хлеб, муку, сахар, не знаю, что еще, а Мирон ей – рыбки, грибов, ягод, травы лечебные, а у меня она мед брала. Так и велось. А тут – нет ее и нет, он у меня и спрашивает: не знаешь, дядько, что с Дусей? А я ни ухом, ни рылом. Ну, он тогда, видать, и отправился, ночью, чтоб не увидали. Пришел: а она лежит на кровати. Жалится ему на свою болезнь, а это, говорят, не рак был вовсе, а отравили тетеньку… Ну, тогда, видать, и ухватился он за спинку кровати, дурачок-то наш, кто ж знал, что так получится…

– Он не дурачок! – не выдержав, воскликнула я.

– А кто же тетю Дусю убил, как вы думаете? – ущипнув меня, стала спрашивать Женька-Джон. И Флинт, вертевшийся у ней в ногах, опять взвыл, будто понимал, в каком месте следует подавать голос, а в каком и помолчать не грех.

Пасечник вздохнул и пожал плечами:

– А кто ж его знает… Но только не Мирон, нет, хоть режьте меня, не он.

Когда вернулись в поселок, всем троим, конечно, влетело по первое число: сбежали из дому, пришли затемно. Но это были такие пустяки, что… Винтовку Мирона спрятали в сарае Бати за никелированными кроватными спинками для машины времени, втиснутыми между дощатой стенкой и древним ларём, внутри которого лежали крылатые одежды и финка, туда же сунули патроны, а череп дикого козла на крышке охранял наше достояние от Кили, который боялся всяких мертвяков – хоть человечьих, хоть козьих.

Узнав, как погиб Мирон-дурачок – с ружьецом из «Детского мира» в руках, – многие стали жалеть его, а некоторые заговорили про то, что он невиновен. А кто виноват, милиция разбираться не стала, и так целый вертолет снарядили – и напрасно.

Мирона хоронили всем селом, на гроб и на поминки скинулись жители. Речей не говорили, и оркестр не играл печальную музыку. А народу на кладбище собралось очень много. Конечно, мы трое тоже пришли проводить убитого на наших глазах «просто человека». Даже Бабушка пошла с нами, хоть и не знала Мирона. Она сказала так:

– Кто домовины не видывал, тому и корыто за диво. И еще:

– Стрелили ясна-сокола, а вороны слетелись. На свежую могилу мы с Таней положили конфеты «Снежок», и Соколиный Глаз сказала:

– Прости нас, Мирон Васильевич, что не спасли тебя… Как ты нас спас.

Хахаль тети Дуси, упрятав жену в могилу, мигом обменял квартиру – и пропал с Центральной усадьбы навеки. Кто-то говорил, что и Лаптиновой сынок, вернувшийся накануне из тюряги, мог расправиться с продавщицей за длинный язык, сдуру и со слов его матери пустившей слух про то, как несладко пришлось насильнику в местах заключения… Но кто ж не знает про то, как с насильниками там поступают… (Мы не знали, но кивали значительно: да, да). Так всё и сошло на нет.

В школе, на последней в учебном году линейке, когда все классы выстроились прямоугольником, повторяющим контур двора, завуч объявила, что в школе в качестве эксперимента с этого года открывается летний трудовой лагерь. Экспериментировать решили на нашем классе. Просочились сведения, что из помещений на первом этаже вынесут парты, а поставят кровати; полдня мы будем чай собирать, а после обеда нас организованно повезут к морю, на экскурсии разные, ночевать будем в школе… Все были в восторге, а мы трое только плечами жали. Да и потом оказалось, что Джона Сильвера не будет с нами в лагере, так как чай собирать одной рукой затруднительно.

После линейки мы трое, как и планировали, поехали в село Казачий Брод – правда, без лопат, а так, налегке, на разведку. Поднялись в Ахштырскую пещеру, подъем был внушительный, но уж не тяжелее того пути на Змейку, когда нас обогнал проклятый вертолет…

Внизу, в селе, познакомились с мальчишкой, чуть младше, он нас и повел к пещере. А где казакобродец дядя Андрей (опять!) нашел клад, пацан не знал: тут многие копают, разрыто в горах так, что ого-го, но больше никто ничего не находил, хотя… может, скрывают, чтобы не отдавать клад государству.

Мальчишка – им на классном часе рассказывали – гундел нам о пещере: вроде в ней еще 70 000 лет назад поселились неандертальцы, а после, когда те ушли, через 30 000 лет – кроманьонцы, так археологи решили по захоронениям и находкам, тут чего только не выкапывали: глиняные черепки от посуды, топоры, скребки, даже могилу доисторической девчонки нашли, вот!

Пещера и впрямь оказалась такой, что залюбуешься: стены светлые, слоистые, длинные извилистые коридоры, потолок каменными волнами, а когда мы вошли в огромный зал (высота потолка, парнишка сказал, 10 метров, измерено) я поняла, что дракон вполне мог тут поместиться… И, возможно, что эта, или похожая пещера – родина Бабушки (и моя!)… А пацан буровил (как сказала бы Бабушка) своё: археологи, мол, нашли тут тысячи костей – пещерных медведей, зубров, оленей и других первобытных животных.

И ладно: значит, дракон не сидел на диете.

Пещера резко обрывалась, мы замерли на краю пропасти 200 метров глубиной, по словам мальчишки. И такой вид открывался с высоты на каньон и бегущую по дну ущелья речку Мзымту! Она извивалась синей змеей, раздваивая русло и образуя островки!

Отсюда он слетал вниз, расправив ребристые (как потолок Ахштырской пещеры) крылья, летел над рекой, и дальше, дальше – туда, к морю! Конечно, зря не взяли