Коннемара - Николя Матье

Звенит школьный звонок, и Элен бежит к своим подружкам, Бене и Фариде. Но те уже просекли ее маневры.

– Что тебе у этой козы, медом намазано?

Бене сразу рубит правду-матку, Фарида же не так уверена в своей правоте, что не мешает ей с жаром поддакивать.

– Да блин, кто она такая? Ничтожество.

– Что такого, мы же не в тюрьме.

– По тебе не скажешь, – бросает Бене с презрительной миной.

И отваливает, закинув рюкзак за плечо и отчаянно виляя бедрами. На ней сегодня джинсы и олимпийка в цветах марсельского «Олимпика» – наследство от старшего брата, уже тесноватая. В прошлом году один парень, сидевший позади нее на естествознании, потянул Бене за резинку лифчика, и та в ответ плюнула в него.

Элен, однако, огорчена, что с прежними подружками разладилось. Ведь они были знакомы еще с детского сада. А прошлым летом ездили на природу – лучшие каникулы в ее жизни. Они провели три дня на берегу небольшой речки недалеко от Пломбьера в компании старшего брата Бене. Фарида немного влюблена в него, так что это было забавно. Все четверо не расставались ни на минуту, купались, жарили барбекю. Тогда им казалось, вот она, свобода.

Она не понимает, что с ней происходит, почему то, что было так дорого для нее еще вчера, теперь вдруг страшно бесит. Общаясь с родителями, она просто не может сдерживать раздражение и то и дело закатывает глаза. А сразу после ужина закрывается у себя с плеером в ушах и книжками. Но даже собственная комната, которую она годами украшала по своему вкусу, стала ее дико раздражать. Две недели назад она сорвала со стены огромный постер с Мадонной и приколола вместо него снимки старых голливудских звезд – в табачном киоске набор в сто штук продавался за десятку. Она рассматривает прекрасные, в сепии, лица Уоррена Битти и Мэрилин, ни одного фильма с которыми не видела. И Брандо, конечно. Она в растерянности. И постепенно замыкается в себе. Ей хочется понять, что с ней творится. Иногда она бросается в слезы от злости и нетерпения, от желания, чтобы время ускорилось, а потом огорчается из-за быстрых изменений. При мысли о том, что до конца школы еще целых четыре года, ей в ярости хочется разнести все вокруг. Элен начала считать дни до совершеннолетия, когда сможет, наконец, сказать: «Мне восемнадцать, и пошли вы все на хер». Ее жизнь напоминает скороварку – она чувствует, как внутреннее давление нарастает. Она говорит себе, что не выдержит, что для нее это слишком, а может, слишком мало, и по щекам градом катятся слезы, хотя нельзя сказать, что она бедная-несчастная.

* * *

Им пришлось долго интриговать, сочинять причины, но в конце концов они добились своего.

Элен и Шарлотта держатся за руки и напоминают на льду двух новорожденных оленят, пытающихся сохранить равновесие. На обеих объемные шерстяные шапки – сначала Шарлотта хотела надеть фетровый берет, но потом решила, что вид у нее идиотский. Издалека они – как две сестры. Впрочем, вблизи тоже.

Родители привезли их на каток в полтретьего и заберут ровно в семь. Времени не так много, но для начала неплохо. Перед входом мать Шарлотты и отец Элен обменялись рукопожатием. Оба были так приветливы, улыбались во весь рот – явно довольные, что их дочери в приличной компании. «Мы вам доверяем, девочки, вы уже большие – и очень надеемся, что нам не придется за вас краснеть». Сами же девочки глаз не сводили с фигуристов там, на катке.

Сначала они забились в уголок у самой лестницы и долго стояли там, уцепившись за перила, словно мидии на свае. Девочки разрумянились на морозе, но они не решались двинуться дальше, по неопытности даже не зная, что делать – из носа у них текло, и было так здорово наблюдать за другими, слушая музыку, льющуюся из динамиков. Невероятно.

– Вроде в какой-то момент должны выключить свет, – сказала Элен.

– Ага, но врубят прожекторы, как в фильме «Бум».

Элен хихикает в восторге, она фанатка Софи Марсо.

– Видишь, вон там?

– Кого? – спрашивает Элен.

– Тех парней…

Их трое, все без перчаток и шапок, стоят и болтают с двумя девчонками довольно вульгарной наружности: на голове начес, синие тени на веках, пухленькие, но очень хорошенькие. Потаскушки.

– Они из хоккейной команды, – говорит Шарлотта. – Мы с отцом время от времени ходим на матчи, ему на работе выдают даровые билеты. Вон тот, поменьше ростом, уже играет в основном составе. А ему всего шестнадцать.

– Вот как?

– Зовут Кристоф Маршаль.

Элен с Шарлоттой в таком возрасте, когда одно лишь лицо парня может пробудить чувства. Так что они разом влюбляются в Кристофа Маршаля, а заодно в Матье Симона и Джереми Киффера – все мальчики немного старше их, симпатичные и все из себя, ведь, чтобы с тобой целовались девочки, необходимо принадлежать к крутой компании, иметь мопед или скутер, четкий прикид, быть вхожим на самые разные вечеринки «для своих». Вскоре Элен и Шарлотта будут часами сладко страдать, несчастные и томные, лежа на кровати и слушая хиты Уитни Хьюстон или Фила Коллинза. Они будут заучивать тексты и петь их вместе на переменах, начнут тайком курить. Песни о любви для того и придуманы, чтобы снова и снова переживать этот трепет, оставаясь в плену смутного образа «великой страсти» – коснуться мальчика, потом весь урок смотреть на его затылок, важна любая мелочь.

– Надо обязательно посмотреть их матч, – говорит Шарлотта.

– Ага!

– Но предупреждаю, я его первая заметила.

Элен прикалывается:

– Нужен мне твой лилипут!

Они прижимаются друг к другу в порыве чувств, порожденных приторно-розовым «романом», который только начала воображать Шарлотта. Кристоф для них пока еще не реальный человек, скорее фотка на обложке, далекий и безупречный, как на плакатах, что висят у них в спальнях. Как бы то ни было, так чудесно мечтать о нем, от этого все вокруг обретает новый смысл.

– Ах! – воскликнула Элен.

Кристоф вдруг покидает свою компанию, выполнив грациозное скольжение назад, потом совершает не менее изящный разворот и подъезжает к двум девчонкам в пуховиках на другом конце катка. Он движется плавно, чуть задевая других фигуристов с нарочитым пренебрежением и вдруг резко тормозит перед этими девушками, отчего их осыпает вихрь ледяных брызг из-под лезвий коньков. Те, конечно, бурно возмущаются, отряхивая куртки, но ясно, что они польщены. Руки в задних карманах джинсов, вся жизнь впереди – Кристоф красуется, он такой один на свете – несносный, неотразимый.

– А это