Коннемара - Николя Матье

даже подкидывал деньжат, чтобы они могли сводить концы с концами. Эта нежданная передышка, конечно, не продлилась долго, но осталась в памяти Жерара как некая драгоценность, момент, когда его юность слилась с юностью природы – бесконечные дни на пляже, опьяняющая анисовка, вечера на террасе, смуглые девушки, оказавшиеся, к их удивлению, уступчивее, чем те, что на континенте; по крайней мере, так он говорил теперь, полвека спустя, пряча легкую улыбку в седых усах. Он до сих пор носил в бумажнике фото длинноволосой бастианки. Имя ее забылось, но часы, проведенные вместе в мелких бухточках, нет. Возможно, в итоге у него в памяти сохранится лишь одна эта картинка – родинка под женским пупком.

Шло время, и Жерар, устав от полукочевого образа жизни, устроился на работу в компанию «Рексель», где сделал неплохую карьеру, потом женился на Сильви Валентен, а еще позже открыл собственный магазин спортивных товаров. «Та же бакалея, только для ракеток», – говорил он. Постепенно, при том что их благосостояние заметно росло, у Жерара стал портиться характер. Его постигла драма всех мелких предпринимателей: постоянная нервотрепка, ежедневный хаос с поставками и логистикой, управление складом, неподъемные налоги, клиенты, то необязательные, то треплющие нервы, два нанятых продавца-бездельника, только и знающих, что клянчить прибавку. Особенно сурово ударила по нему проверка комиссии соцстраха, которая окончательно похоронила его добродушный нрав где-то к середине 1990-х. У них с Сильви был красивый дом, две машины, три телевизора, набитый доверху холодильник, да и двое сыновей давали повод для гордости, несмотря на выходки старшего. Однако все это не радовало. И с годами горькая тревожность стала неизменным фоном его жизни, словно непроходящая мигрень.

Надо сказать, что и Сильви не отличалась особой жизнерадостностью. С тех пор, как родился Кристоф и она ушла с работы, в ней что-то надломилось. Когда же мальчики подросли, Жерар стал советовать ей найти какое-то занятие – вступить в клуб по интересам, кататься на велосипеде. Но подобные разговоры вызывали у недовольной жены лишь скорбную гримасу:

– С таким же успехом могу и в Мозель прыгнуть, – небрежно замечала она, затягиваясь «Винстоном».

А ведь в школе она прекрасно успевала, о чем свидетельствует стопка ее дневников, хранящихся на чердаке. Не говоря уж о тесте IQ, который она прошла в шестнадцать лет и с тех пор обожала приводить в качестве неоспоримого доказательства того, как ей не повезло, как обошлась с ней судьба-злодейка. Она могла бы продолжить учебу, если бы встретила поддержку, но в ее семье это никого не интересовало. Главное – постоянная зарплата и дети; ее мать даже ни разу не расписалась в ее дневнике.

– Ты могла бы наверстать, – замечал Жерар без особой веры в это.

Сильви закатывала глаза к потолку. Да чего ради? В ее возрасте она все равно не станет ни учителем, ни инженером. И снова выходила курить в сад с видом на небольшой прудик и фруктовые деревья. Их каждодневная жизнь сводилась, в сущности, к бесконечному сражению без смертоносных атак и состояла из одинаковых до скуки перепалок с более-менее справедливыми упреками. Старший брат Кристофа, Жюльен, уже давно выбрал сторону матери. Впрочем, они вообще были очень похожи.

Как и она, Жюльен оказался слишком раним, вспыльчив, не способен идти на малейшие уступки, слишком самоуверен и в то же время закомплексован. А еще обладал острым, как бритва, языком, способным ранить до самого нутра. Кристоф же, наоборот, больше пошел в отца, даже внешне. Так или иначе, у каждого было в семье свое место и своя роль: они ругались и мирились, спорили и истерили, все как у всех. Но, по счастью, у них был хоккей, мощный фактор перемирия. По крайней мере, здесь Маршали шли единым фронтом.

Дело в том, что в течение нескольких лет Жерар выступал спонсором местной команды, за что ему причиталась на трибунах ложа с бесплатными местами. Он мог приглашать в нее своих поставщиков, клиентов и друзей. Даже Сильви на матчах преображалась. Если кто-то из противников толкал Кристофа и тот врезался в борт, ее вопли были слышны на другом конце арены. Болельщики избрали ее своим талисманом и время от времени выкрикивали, подбадривая и немного подкалывая: «Вперед, мамаша!» А в конце первого периода к ним заходил сам мэр и пожимал всем руки. Жерар ценил эти маленькие знаки внимания.

– Ты помнишь? – то и дело спрашивал он.

Кристоф помнил. Всегда одни и те же истории, одни и те же байки, он и хотел бы забыть – не смог бы.

– Малыш будет счастлив посмотреть, как ты играешь.

– Надеюсь.

– Мы будем ходить на матчи.

– Не знаю, сколько мне дадут игрового времени. Честно, меня взяли в основном, чтобы затыкать дыры.

– Поглядим.

Кристоф улыбается. Три дня назад при личной встрече тренер команды, Мадани, выложил все начистоту.

– Слушай, не буду тебя обманывать. Ты уже староват. И так уже пропустил пять игр и подготовительный период. Будешь еле ноги передвигать. На следующей неделе мы сразимся с «Вожани». Не знаю, понимаешь ли ты риск.

Гренобльская команда, где воспитывались будущие игроки, – молокососы с бьющей через край энергией, готовые на все, лишь бы показать себя на льду. Да, опыта им не хватало, но к третьему периоду за ними уже было не угнаться.

– У меня только один словак, плюс с Павлом, который на воротах, средний возраст команды – тридцать один год, – продолжал тренер. – И большинству в понедельник утром топать на работу. Полный пипец.

Когда-то они с Кристофом играли в одной команде почти десять лет, хотя никогда не корешились. Впрочем, отношения были ни при чем. Тренер просто говорил правду.

Ясное дело, президент клуба излагал совершенно иной взгляд на эту затею – в этом заключалась его функция:

– Я переговорил с директором по коммуникациям «Норске Тре», мы друзья. У норвегов столько бабла, успевай считать. Другое дело, что они не слишком рвутся в спонсоры после наших провалов в последние годы. Но я связался с приятелем, с которым мы учились в бизнес-школе в Нанси, его сын занимается теннисом вместе с моим старшим. Думаю, мы все устроим.

Президент клуба Манжен был одним из эталонных бизнесменов: носил пиджаки Ted Lapidus, ухоженный, всегда одет с иголочки, умело усиживал на двух стульях. Он владел рестораном, двумя барами и боулингом в центре Эпиналя, кроме того, возглавлял Союз предпринимателей и ремесленников города. У него были свои люди в торгово-промышленной палате и в мэрии, а еще его считали левым – потому лишь, что его сестра выдвигалась на