Коннемара - Николя Матье

Элен прыскает. Но времени на треп у них в обрез: вдруг гаснет свет, и сразу раздаются звуки фортепиано, отдающиеся тяжелым эхом в огромном пространстве ледяной арены. И вот по льду уже шарят разноцветные лучи прожекторов. Уже, взявшись за руки, скользят пары, дискошар разбрасывает вокруг мелкие брызги огней и звучит печальный хрипловатый голос Бонни Тайлер. С этого мига всегда происходит одно и то же, неизбежно. Эта часть вечера, с медляками, тоже пролетает быстро. А завтра будет воскресенье, скукотень. Нельзя упускать шанс. Но тут Кристоф Маршаль берет одну из девушек за руку и увлекает на лед. Это блондинка в расцвете своей юности, и боже, как же удивительно и больно видеть эту идеальную пару, плывущую всего в паре метров от них. Элен хочется умереть на месте.

– Какой облом!

– Да, отстой.

Шарлотта отдирает ее от перил, и вот они тоже катятся по льду – неуверенно, расставив руки в стороны, цепляясь друг за дружку в исчерченном синими лучами полумраке. Элен хватает Шарлотту за руку, и та крепко сжимает ладонь подруги.

5

Кристоф смотрит на своего отца и размышляет, как бы ему получше сообщить новость.

Оба все еще сидят за столом, в тепле привычного уюта, переваривая ужин. Этим вечером Кристоф устроил пир на весь мир: по дороге с работы купил в «Леклерке» два свежайших стейка-турнедо, потом выбрал в винном магазине бутылочку «Сен-Жозефа». Отец, обозревая всю эту снедь на кухонном столе, спросил, что сегодня за праздник.

– Сейчас увидишь, – ответил Кристоф.

И достал из сумки новую игровую майку. Как и прежде – с номером двадцать. Только теперь зелено-белую и со стилизованной волчьей мордой на груди. Глаза отца, обычно блеклые, водянистые, вдруг засверкали.

– А почему волк? – спросил он.

– Ты же знаешь, так называется команда. Типа, символ Вогезов.

– Ну да.

Габриэль тем временем порыскал в пакетах и издал ликующий вопль, обнаружив сырные кубики и упаковку эскимо, что привело к стремительному бегству кота Минюсса, знавшему на своей шкуре: лучше держаться подальше от восторгов этого ребенка.

Жерар Маршаль воздержался от дальнейших комментариев, но помог накрыть на стол и даже снял домашнюю кофту, повесив ее на спинку стула, – для пущей торжественности. После чего, пока Кристоф возился у плиты, подал аперитив – колу мелкому, по пиву взрослым. Мальчик попросил бумагу с цветными карандашами, чтобы нарисовать своего папу-чемпиона. Наступил момент поднять бокалы.

– За нас?

– За твой сезон.

И они выпили, три поколения мужчин под одной крышей, без жен и матерей, в резковатом свете кухни, в тепле очага, под скрип стульев на кафельном полу.

Потом мальчик с жадностью набросился на сырные кубики, и в конце концов дед велел ему остановиться, ведь так можно весь аппетит перебить. Тот не послушался, и тогда Жерар положил свою тяжелую лапу на его маленькую круглую ладошку, и под взглядом старика мальчик на секунду замер на месте с вытянутой рукой. Глаза за стеклами очков были хитрющие. Кристоф просто любовался ими. За его спиной на сковородке шкворчало масло, распространяя вокруг приятный аромат. Старый стол, большая белая раковина, кухонные шкафчики, ровное гудение холодильника. Неизменный антураж. И все же не вечный. Чарли собиралась переезжать. А значит, привычная жизнь заканчивалась.

Но этим вечером они поужинали на славу, и не только благодаря бутылке «Сен-Жозеф», которую уговорили в два счета. Жерар даже показал несколько своих обычных фокусов, и, хотя Габриэль уже не верил, что у него исчезает нос, трюк с монеткой, которая появляется из-за уха, снова привел его в восторг.

Позже, уложив мальчика, мужчины еще немного посидели за столом. Было лишь начало десятого. Кристоф слушал шум посудомойки за спиной и ждал удобного момента, чтобы рассказать отцу все без утайки. Старик был в прекрасном настроении, немного навеселе. Принялся вспоминать старые добрые времена, поглаживая по голове забравшегося на колени кота. Самая поразительная штука в этой его болезни – видеть, как вроде бы затухающая память вдруг фонтанирует воспоминаниями.

Жерар Маршаль прошел типичный путь бэби-бумера, который в его изложении превращался в настоящую эпопею. Окончил школу, затем выучился в местной мастерской на электрика и с головой ушел в работу, впахивая на протяжении «тридцати славных лет»[1], когда шла стройка за стройкой – в Гренобле и Тюле, Ла-Рош-сюр-Йоне и Гере. По всей стране возводились больницы, офисные комплексы и новое жилье, что породило целое поколение молодых трудяг, веселых и беспечных – штукатуров, каменщиков, электриков, теплотехников, плиточников, монтажников лифтов, маляров, кровельщиков. Все они, свободные, как птицы, жили по гостиницам и относились к работе, как к шабашке на каникулах. Платили прилично, с почти ежемесячной прибавкой, а если вдруг доставал начальник, ты брал расчет, и в ту же секунду приплывала в руки новая работа. По вечерам они ужинали в ресторанчиках и до поздней ночи рубились в белот там же, в залах с простецким декором – клетчатые скатерти, большие часы на стене, – поглощая рюмку за рюмкой местный самогон. К часу ночи хозяин говорил: «Ну все, хватит на сегодня» – тогда мужики для виду недовольно ворчали, но отодвигали стулья и расходились по номерам, по дороге отпуская шуточки. Уже в кровати они слушали результаты спортивных матчей по маленьким транзисторам «Браун», зажав в зубах «Житан», прочитывали пару страниц детектива в мягкой обложке, на обороте которой рекламировались неоспоримые достоинства духов «Балафр» или сигарет «Басто». А потом спали сном праведников, целый народец славных пролетариев, баловней жизни, уверенных, что так и надо, что работа и удача с ними навсегда.

Особенно ярко Жерару Маршалю запомнился май 1968-го, тогда он работал на Корсике, где занимался установкой слаботочных систем в новой больнице коммуны Фуриани. Материковая часть страны была тогда охвачена забастовками, царил хаос, а рабочие могли дать отдых своим натруженным рукам и помечтать о светлом завтра, тогда как солидные буржуа были охвачены паникой и искали убежища кто в Швейцарии, кто в загородных поместьях, кто – в чтении Шатобриана. Как бы то ни было, Корсику тоже затронула всеобщая неразбериха, ее изоляция даже усугубилась: из-за отсутствия материалов и указаний из центра стройка в Фуриани остановилась, а Жерар с сотоварищами почувствовали себя Робинзонами – в полном безделье на берегу моря.

Конечно, парням пришлось поволноваться за свою судьбу на этом острове, ведь они никого здесь не знали, а зарплату им больше не платили. Но хозяин гостиницы «Бо Риваж», спокойный, упитанный малый, продолжал давать им кров и пищу и