Коннемара - Николя Матье

Он берет сына в охапку, не открывая глаз, и крепко прижимает к груди. Тот заливается смехом и начинает в шутку бороться. Чувствовать, как к твоей небритой щеке прижимается гладкая щечка – непередаваемое ощущение. Кристоф сжимает мальчика еще сильнее и вдруг внезапно раскрывает объятья – и тот кубарем валится набок.

– Не ушибся?

– Нисколечки.

Ему на руку ложится маленькая ладошка, а ноги касается холодная от пола пятка.

– Папа!

– Да?

– Это правда, что мы скоро уезжаем?

– Ты почему спрашиваешь?

– Мама так сказала.

Ну разумеется. У детей всегда ушки на макушке. Кристоф снова прокашливается и потирает виски, не в состоянии открыть глаза.

– Ну не прямо сейчас, во всяком случае.

– Знаю.

Кристоф обнимает сына обеими руками и прижимает к себе.

– Ты же не будешь плакать?

– Как же мне удержаться, – отвечает мальчик.

– Я буду к тебе приезжать. И ты тоже. Будешь приезжать смотреть, как я играю.

– Но как же это! – воскликнул мальчик в приступе ярости.

Кристоф чувствует, как маленькое тельце содрогается от рыданий, и его футболка становится влажной от слез. Он твердит: «Ничего, зайка, все будет хорошо». Какое-то время они лежат обнявшись. Позже, когда мальчик успокоился, Кристоф попросил:

– Пока не надо рассказывать дедуле, хорошо?

– Знаю.

И Кристоф снова обнимает его – на этот раз скорее, чтобы унять собственную тревогу.

6

С самого утра родители не обменялись ни словом.

С ними это бывает, особенно по воскресеньям. В это время дня мать обычно сидит в гостиной перед телевизором и чистит мандарины, а отец возится в гараже, слушая радио. Потом он пойдет «обходить окрестности», зайдет к кому-нибудь из родни или друзей. По возвращении от него будет нести крепким табаком, и он станет взахлеб делиться новостями, пока Сильви, слушая вполуха, готовит ужин.

– Ну, все, – говорит она наконец. – Давайте за стол.

Во время готовки она отправила мальчишек во двор: во-первых, просто не могла больше выносить их тарарам, во-вторых, это им только на пользу. Так она им и заявила: «Вы с ума меня сведете, а ну марш на улицу, иначе возьму вас за шкирки да стукну лбами». Выйдя в сад, братья начали было пинать мяч, но быстро заскучали. Играть вдвоем – идиотизм, да и мяч, пролежав всю зиму на улице, подсдулся. В итоге они уселись на поваленный ствол дерева, который их отец, покрыв лаком, превратил в этакую завалинку. Руки в карманах, изо рта идет пар. Если в такую погодку приходится сидеть на улице, видно, выбора особо нет. Мальчишки шмыгают носом, глядят на деревья, на посеревшую землю, на прудик, затянутый льдом. Даже природа уродлива, когда на дворе мороз, а на сердце кошки скребут, особенно в феврале и в Корнекуре. Когда Жюльен сплевывает на землю, Кристоф повторяет за ним. Надо тренироваться – ведь через четыре года ему тоже будет пятнадцать. Над головами у них грязновато-белое небо, а за спинами – огромный дом, вход куда заказан, но где ждет тепло. Кристоф чувствует, как на глаза наворачиваются слезы.

– Эй, только чур не реветь.

– Меня все достало…

Жюльен легонько толкает младшего брата в плечо.

– Да ладно, все путем, пошли они все.

Кристоф бормочет, ага, и крепко сжимает губы.

– Ладно, – говорит Жюльен. – Есть одна идея.

С этими словами он встает и направляется к пруду. Кристоф вытирает слезы рукавом, а нос тыльной стороной ладони. Он отлично понимает, Жюльен мог бы куда-нибудь слинять, потусовать с друзьями. А он остался дома, ради него.

Жюльен тем временем поставил ногу на ледяную корку, вот уже несколько дней как покрывавшую поверхность воды. Прудик – это их семейное название, а вообще-то водоем довольно глубокий. Его вырыл отец для украшения сада, и по весне там вырастают камыши, разные травы, кувшинки. Слышно даже кваканье, а на поверхности нарезают круги водомерки. Отец попытался даже запустить туда форель и одного карпа, но через пару дней они обнаружили, что рыба всплыла брюхом кверху. Кристоф парень не слишком хулиганистый, и ему не нравится, что старший брат так глупо рискует здоровьем.

– Не надо!

– Все под контролем.

Жюльен делает еще шаг, расставив руки в стороны, словно идя по канату. Лед начинает трещать под его весом.

– Не надо! – снова кричит Кристоф и стремглав бежит к пруду.

Но Жюльен не желает слушать. Он продолжает скользить вперед, и при каждом движении лед под его тяжелыми ботинками издает громкий хруст. Очень быстро он удаляется на максимальное расстояние от берега и, ликуя, поворачивается к братишке с улыбкой до ушей.

– Давай, иди сюда! – кричит он.

Жюльен с ног до головы в джинсе, а красный шарф, замотанный вокруг шеи, резко выделяется на фоне блеклого пейзажа и неба-альбиноса.

– Живее, не заставляй меня повторять!

Кристофу вдруг ужасно захотелось попи́сать. Как всегда, когда ему страшно до жути. Однажды, пробравшись в подвал и роясь там среди старых вещей – фотографий, какого-то отцовского барахла, – он так боялся быть застуканным, что обмочил штаны. Мать тогда даже не ругала его. Лишь бросила: «С этим вообще все ясно». Кристоф даже не понял, о чем она. Она и так говорила «когда ж я сдохну» всякий раз, когда смотрела на гору белья для глажки.

А сейчас там, на льду, его ждал Жюльен.

Наконец Кристоф отваживается ступить на лед. Он ощущает под подошвами невероятную хрупкость этой субстанции, а под ней – пугающую загадочность черной ледяной воды. По затылку у него пробежал холодок, хотя кровь в венах шумела и горячила. Он едва мог дышать от напряжения.

– Вот видишь, не так уж и трудно.

Жюльен подъехал к нему балетным па, взял за руку и потащил к центру пруда. Кристоф зажмурился. Он слышит, как над ними пролетела птица, оставив после себя лишь шлейф быстрого подрагивания перьев в воздухе. Постепенно страх уступает место чему-то иному, ощущению какой-то легкости под подошвами, которое взбирается по ногам вверх, но желание помочиться так и не проходит.

– Открой глаза, – говорит Жюльен, – все хорошо.

Кристоф чувствует, как брат отпускает его руку и постепенно удаляется.

– Не бойся. И не двигайся.

Кристоф открывает глаза и видит, что брат разгоняется. Всякий раз, как он отталкивается ото льда, по всей поверхности пруда пробегает дрожь, что отдается в его груди.

– Хватит! Ты что, больной!

Но силуэт Жюльена уже кажется лишь синим мазком с красным штрихом шарфа поперек. Кристоф наблюдает, как он скользит по поверхности безо всяких помех, удивительно плавно, восхитительно быстро. Это так красиво. Он описался.