Первые грозы - Лана Кузьмина

Новая квартира была маленькой и захламлённой. Куча старых вещей, затхлый запах и чёрно-белый кот.

— Бабки моей жильё, — сообщила хозяйка. — У нас так-то своё есть. Потому эту и сдаём. Вывозить-то тяжко, вещи-то, но я с вас поменьше возьму. Чего хотите, выбросьте или себе возьмите. Кот вот тоже. Куда его девать-то? Нам не нужен. Если вам нужен, берите. Нет — чего хотите с ним делайте. Только на улицу не гоните — всё равно вернётся. Пробовали. Усыпить его хотела, а тут — вы. Но если так-то, то можно и усыпить.

— Не надо никого усыплять! — сказала мама. — Нам кот нравится. И квартира тоже.

— Так-то его Тишкой звать, — хозяйка отдала ключи и ушла, а Витя присел рядом с котом, обнял его, уткнувшись носом в длинную шерсть и прошептал:

— Не бойся, Тишка! Вот приедет папа, заберёт нас и тебя тоже заберёт. Нужно только немного подождать.

Многого не знал тогда Витя. А если б и знал, то вряд ли бы понял в силу своего возраста. Не знал он, что отец специально отложил объяснение с мамой на вечер перед командировкой, потому что не хотел видеть «сопли, слюни» и слушать мольбы о прощении. «Чтобы духу вашего в квартире не было к моему возвращению!» — сказал он. Мама кинулась в слёзы, а он рубанул ладонью в воздухе прямо перед её лицом: «Будешь реветь, сейчас же на улицу вылетишь!»

Витя так и не узнал, что родители никогда не были женаты. «Пустая формальность», — утверждал отец. Мама послушно кивала: «Главное — любовь, а не бумажки». Мальчик всерьёз думал, что прочерк в его свидетельстве о рождении в графе «Отец» (увидел случайно в семилетнем возрасте) объясняется всё той же секретностью, а на самом деле: «К чему эти формальности? Будешь матерью-одиночкой. Пособие получишь. Любая копейка не лишняя». Мама послушно кивала. И в квартиру отец их не прописал, потому что «в деревне коммуналка копейки стоит, а в городе разоришься за троих платить». Мама всё также кивала. И докивалась она до того, что в один непрекрасный момент оказалась чужой человеку, которого считала мужем. И сын стал ему чужим. Может быть, поэтому она не выдержала и сказала Вите, что его отец умер.

Она была уверена, что никто не раскроет её обман. Тот, кого она называла мужем, продал квартиру и уехал, а его сестра Татьяна никогда не любила ни свою невестку, ни племянника. Больше родных у них не было. И даже Витина бабушка не знала всей правды. Она пару раз ставила в церкви свечки за упокой души зятя. Узнавший об этом Витя как мог объяснил ей, что отец на секретном задании. Бабушка заплакала от облегчения, пообещала молчать, а свечи за упокой превратились в свечи за здравие.

Витя дёрнулся, едва не свалившись с сундука. Затряс головой, прогоняя воспоминания. В горле саднило. Не заболеть бы! Поднялся и потащился в кухню. Пить хотелось ужасно. Тамара всё так же стояла у окна.

— Правильный значит, — произнесла она, продолжая разговор.

Витя замер от удивления. Странная какая. Делает вид будто он на пять минут отошёл, а не дремал несколько часов в соседней комнате.

— Отчим твой.

— Идеальный! — усмехнулся Витя.

— Не люблю таких. Знаете, Виктор, святых среди живущих нет. Все грешники. А самые великие те, кого потом в святые вознесут. В каждом есть что-то плохое, дикое. Только у большинства на виду всё, а у вот таких идеальных… иногда я думаю, какая же огромная червоточина внутри них. Так тщательно скрывать можно лишь что-то по-настоящему страшное.

Витя в сотый, наверное, раз подумал, что она ведьма. В очередной раз оказалась права. Отчим был идеален, и от других требовал того же. Он всегда носил костюм, белые, голубые и бледно-розовые рубашки. О стрелки на брюках можно было порезаться, галстуки поражали своим разнообразием. Работа его, а трудился Валерий Смирнов обычным охранником, костюмов не требовала, но он, презирая униформу, являлся на завод словно на бизнес-встречу, поражая работников предприятия ослепительной улыбкой.

Его считали эксцентричным, странным, но чертовски привлекательным. Отчим не курил, не пил, не ругался матом. И уже за одно это слыл мужчиной мечты, от которого сходили с ума все женщины завода, от молодой стажёрки Кати до восьмидесятилетней уборщицы Лидии Петровны. Он сразу женился на маме и усыновил Витю. Потому что так правильно, потому что они семья, а жить без росписи — распутство.

В день свадьбы Витя ревел. Как же папа? Он вернётся, а у них семья? Отчим сказал, что мужчины не плачут. Это неправильно. Сказал спокойно, но в голосе послышались стальные нотки, и Витя мгновенно замолчал. Прошептал про себя только:

— Ничего, вот вернётся папа, и прогонит тебя!

Тишку отчим забрать не разрешил. Он не признавал животных в квартире. И это стало для Вити настоящей трагедией. Он ревел так, что даже хозяйка квартиры растрогалась, пообещав не усыплять кота, а пристроить в добрые руки. В тот раз отчим впервые его ударил, отвесив звонкую пощёчину.

— Подбери сопли! — прошипел он. — Мне не нужен сын-размазня!

— Я тебе не сын! — закричал Витя. Крик разнёсся по подъезду, наверху приоткрылась дверь, а мама дёрнула его за рукав:

— Ты что делаешь? Успокойся!

Отчим ударил ещё раз:

— Буду бить пока не успокоишься, понял?

Витя кивнул, душа слёзы.

— Вот и ладненько! Пойдёмте домой!

С этого всё и началось.

— Гречка, — сказал Витя. — Терпеть её не могу.

— Невкусная? — сочувственно переспросила Тамара.

— Колючая. Стоишь на ней коленками и сначала смешно, а потом очень больно. Она впивается в кожу, залезает внутрь. Приходится потом выковыривать. До крови ковыряешь, а она всё глубже лезет…

Витя прикусил язык. Куда его понесло? Ведь пожалеет о сказанном, к гадалке не ходи.

— Но ведь не могут все хорошо учиться, — продолжал он. — Не всем же даётся алгебра или геометрия. Кому от этого плохо? Зачем на гречку-то сразу? Или ремнём с пряжкой. Тяжёлая такая пряжка… всем идеальными быть, да? В институт идти? А если я не хочу? Если не получается? Бить-то зачем?

С надеждой посмотрел на Тамару, словно та должна была понять его сумбурное признание и придумать тот единственный выход, который решит всё.

— Я однажды пришёл из школы, а он стоит рядом с мамой. Она у стены, а он рядом, лицо перекошено. Я в него ботинком кинул, специально. И он сразу от неё отстал. Я громоотвод, понимаете? Пока есть я, маму он не тронет.

Тамара вздохнула:

— И всё-таки тебе придётся