Первые грозы - Лана Кузьмина

— Если тебе плохо, иди в медпункт!

— Я провожу, — приготовилась помочь Ольга Леонидовна.

— Мне тошно от всего! — не обратила на них внимания Ню. — Приехали как в зоопарк. Посмотрите на неведомых зверушек! Любите их! Заботьтесь о них! Дружите! А они не звери, они — люди! Если будет нужно, мы и сами… — она запнулась. — Мы сами полюбим. Без всяких дурацких чаепитий и концертов.

Она уже жалела о сказанном, не смея поднять глаза.

— Садись! — шепнул Лёша, но она продолжала стоять.

— Какой стыд! Какой стыд! — шипела Ирина Витальевна.

На глаза Ню навернулись слёзы. Ну, куда она вечно лезет! Могла бы и промолчать! И когда первая слезинка уже была готова заскользить по щеке, раздались аплодисменты. Ню подняла голову — Игорь.

— Браво! — произнёс он. — Молодец! А что она разве не права? Мы же для вас для всех словно звери неизвестной породы. Приехали полюбоваться, как нам живётся несчастным. Посмотрели? Пожалели? Прониклись к убогим? Только мы не убогие и жалость ваша нам не нужна! Пошли!

Он потянул Яну за руку, и они вышли в коридор. За ними потянулись остальные елисаветинцы.

— Ирина Станиславовна, даже не знаю, как это произошло, — принялась извиняться Ольга Леонидовна.

— Ничего страшного, — ответила та, но голос у неё прозвучал жёстко. — Все собираемся! Домой едем! Чтобы я ещё раз…

Директор не договорила, непедагогично погрозив кулаком своим ученикам.

Часть вторая

Три года спустя

Глава 20

— Мне не нравится моё имя! — заявила Ню. — Оно какое-то дурацкое.

Лёша вздохнул. Опять она что-то придумала! Витя захихикал. Они втроём шли в школу, ужасно хотелось спать, но Ню никак не могла угомониться и помолчать.

— Нюта, — произнесла она, словно пробовала на вкус новую вариацию своего имени. — Нюта.

— Нюта в валенки обута! — подколол Витя.

Ню поморщилась:

— Или Нюра.

— Вот это бери! — не унимался Витя — Точно тебе говорю. Будешь Нюрок из журнала «Огонёк».

— Из какого журнала?

— Так моя бабушка говорит, — чуть было не произнёс Витя, но вовремя одумался.

— Можно просто Аней.

— Баб Аня, круто! Ещё можешь Нюшей стать. Нюша-хрюша! Звучит!

— Дурак! — возмутилась Ню. — Лёш, скажи ему!

Что он должен сказать? Почему?

— Аня — хорошее имя, — выдавил из себя Лёша. — Зачем что-то придумывать?

— Отлично! Буду Аней! — Ню вцепилась в его руку, навалилась всем телом, а вес у неё немаленький несмотря на худобу. Лёша чуть на землю свалился. И чего она к нему липнет?

Последние три года он жил в состоянии странного возбуждения. Его всё время тянуло куда-то бежать, что-то делать. Казалось, он заразился этим от Ню, точнее уже Ани. Только причина была в другом. И в этой причине он сам себе боялся признаться. Потому что если это то, о чём он думает, то всё очень серьёзно. Иначе за три года он бы давно забыл, зажил собственной жизнью, но он не мог.

Эксперимент Ирины Витальевны с шефством над Елисаветинской гимназией надежд не оправдал. Время от времени ученики ездили друг к другу в гости, устраивали концерты и редко чаепития. Вот и всё. Особого рвения мало кто проявлял. В шестой школе бывал лишь Герман, парень в очках с толстыми линзами, увлёкшийся моделированием и не вылезающий из одноимённого кружка и Яна, певшая в школьном хоре.

«Всё из-за неё!» — думал Лёша, в очередной раз трясясь в автобусе по пути в гимназию. Ирина Витальевна удивлялась его рвению. Да он и сам удивлялся.

«Из-за неё!» — проносилось в его голове, когда он снова сидел на репетиции хора. Он бы и сам начал петь, но медведь наступил ему на ухо, и он только слушал. Аня довольная как никогда прежде смотрела на него, улыбаясь, а в конце неизменно подбегала, хватала сумку и говорила:

— Ну, что, пойдём!

Она думала, что он ходит на репетиции ради неё. А Лёша не мог признаться, что смотрит на другую. Он мог бы подойти к Яне, заговорить о чём угодно, может даже о всякой ерунде, но его останавливала не робость, а совсем другие причины. Быть может, дело было в том, что она выглядела старше своих лет: очень высокая, на полголовы выше Лёши, худая, одетая в старомодную одежду вроде длинной юбки и «бабушкиного» свитера, которые впрочем вовсе её не портили. Но самым главным препятствием стала её слепота. Лёша сколько угодно мог себя убеждать, что нет никакой разницы, но сердце чувствовало преграду. Ему казалось, что миры их настолько различны, что об общении и думать не стоит. И он искал точки соприкосновения. Порой до изнеможения просматривая сайты о шрифте Брайля, о паралимпийских играх, о собаках-поводырях и наконец о способах лечения слепоты.

Неделю назад Лёша снова посетил День поэзии в ДК. Приезжала мама, но ему вдруг захотелось сходить одному. Он знал, что будет выступать Яна, а он был не готов выслушать мамино мнение, каким бы оно ни было. Нельзя сказать, что их отношения испортились. Они просто сошли на нет. Редкие звонки, короткие фразы. Он не обижался на неё и не любил её меньше. Просто слова не шли.

На Дне поэзии мама говорила много. Охотно критиковала молодых и не очень поэтов, разъясняла Лёше их ошибки в стихосложении, хвалила за удачно подобранную рифму. Когда на сцену вышла Яна, произнесла что-то о толерантности, невольно подчеркнув разницу между сыном и девушкой. У Лёши в очередной раз перехватило дыхание, а когда мама вздохнув, сказала, что стихи у Яны посредственны, но ей можно простить из-за её трагедии, Лёша не выдержал и вспылил. Первый раз в своей жизни он очень эмоционально возразил маме, что слог не важен, важны чувства, а чувств у Яны много. Неужели у Шумакова стихи лучше?

Потом стало стыдно, и он просил прощения, а мама всего лишь улыбнулась.

— Ты так вырос, — сказала она. — Я и не заметила. Ничего страшного. Юность предполагает излишнюю крайность суждений. Это пройдёт.

Да разве в этом дело!

Вечером его окликнула Тамара.

— Лёша Бочкин, — произнесла она серьёзным тоном. — Что произошло с вашим настроением? Что ты, молодец, не весел, буйну голову повесил? Думаете о чём? Переживаете?

Как она всё тонко подмечает: и грусть и сомнения. Лёша покачал головой:

— Нормально всё.

— Хорошо, что нормально, — не поверила. — А я вот грущу. Сижу одна-одинёшенька, и никто не навестит старуху. Разве что Аннетт с Шурочкой забегут ненадолго, и снова одиночество в дверь мне стучится. Никто меня не замечает, не ценит.

«Притворяется», — решил Лёша.

— Ходила сегодня на день поэзии, — продолжала Тамара. — Думала развеюсь. Вижу: Лёша Бочкин куда угодно смотрит, только не на меня и не на сцену. Нет, он на сцену смотрел, а потом